Вот в чём был весь ужас ситуации. Не в том, что я приехал. А в том, что стоял и чувствовал это тепло сквозь чужой халат, и что-то внутри — не малолетка, не старик, а какой-то третий, совсем тихий — просто молчало и никуда не торопилось.

— Ты приехал, — прошептала она наконец.

— Приехал.

— Я думала, не приедешь.

— Я тоже так думал.

Она подняла голову. Смотрела — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять: всё в порядке или надо снова плакать.

— Злишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного. Но не на тебя.

— А на кого?

Я помолчал.

— На себя. За то, что приехал.

Она засмеялась — сквозь слёзы, неожиданно. Смех получился странным, немного всхлипывающим, но настоящим. И я вдруг понял, что именно этот смех — сквозь слёзы, в чужом халате, с размазанной тушью — и есть она. Настоящая. Без кокетства и командных ноток. Просто девочка, которой было плохо и которая позвонила единственному человеку, от которого не ждала ничего, кроме правды.

Это было хорошее качество. Жаль, что я знал, чем оно обычно заканчивается.

— Ты ужасный, — сказала она.

— Знаю.

— Но всё равно приехал.

— Знаю.

Она снова уткнулась лбом в грудь. Я обнял её — потому что иначе было нельзя, потому что она ничего плохого не сделала, потому что просто была шестнадцатилетней девчонкой, которой было одиноко. И это одиночество я понимал лучше, чем хотел бы.

Я стоял и думал: вот же дитё. Искреннее, тёплое, живое. И я с ней — как взрослый мужик, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь стоит, не зная, как выйти, не обидев.

— Лиль, — сказал я в темноту над её головой.

— Что.

— Я так не могу. Ночные марш-броски через весь город — это не я. Не потому что жалко времени. Просто мне нужно знать, что у нас что-то настоящее. Не «позвони срочно, мне плохо».

Молчание.

— Настоящее, — повторила она. Примеривала слово — я чувствовал это.

— Да.

Пауза.

— Хорошо, — сказала она просто.

Только два слова. Без обещаний, без объяснений. Просто — хорошо. У меня на секунду перехватило горло.

Я ушёл в половине первого. Она стояла в дверях — маленькая фигура в большом халате на фоне жёлтого света. Я не оглядывался.

И ещё знал другое: она вырастет. Станет кем-то — умной, сильной, может быть, счастливой. И не вспомнит этот вечер, этот халат, эти слёзы. А если вспомнит — улыбнётся. Потому что в шестнадцать всё кажется концом света, а потом выясняется, что это была просто жизнь.

Я-то знал. Я уже проходил это. Только с другой стороны.

Обратный автобус в час ночи.

Публика специфическая. Мужик с авоськой, от которого разит «Агдамом» на три сиденья вперёд. Тётка в шубе, спящая стоя — видимо, годами тренировалась. И я — с размазанной помадой на щеке и вакуумом в голове.

Автобус трясся, фонари за окном плыли в морозном мареве, и я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Пятнадцать лет. Фингал. Помада на щеке. Геометрия не выучена.

Семьдесят шесть лет за плечами — и ни одного совета самому себе, который работал бы прямо сейчас.

Вот в чём была настоящая проблема. Не усталость. Не деньги. Не Лиля с её слезами. А то, что я знал всё наперед — и при этом был так же беспомощен, как любой другой пятнадцатилетний идиот в этом городе. Знание будущего не давало иммунитета от настоящего. Оно просто делало боль чуть более осознанной. Что, если разобраться, ещё хуже.

Кто кем рулит? Я этим телом — или оно мною?

Ответ я знал. Он меня не радовал.

В два ночи я рухнул на кровать не раздеваясь.

Через пять минут — по ощущениям — будильник.

6:30. Надо повторить то, что вчера пытался впихнуть в голову, но так и не впихнул. Память сопротивляется, как заржавевший замок. Начал отжиматься. На восьмидесятом разомкнул глаза, на сотом понял, что всё ещё хочу сдохнуть. Холодный душ не взбодрил — он просто добавил к усталости озноб. Завтрак в полубреду, и вот я уже на улице.

Минус тридцать за окном. Воздух такой, что его не вдыхаешь, а проталкиваешь в лёгкие маленькими осторожными глотками. В темноте бреду в школу и думаю только об одном: если я не научусь отсекать лишнее — я сгорю. Тихо, незаметно, раньше, чем начнётся то, ради чего я здесь.

Восемьдесят процентов сил уходит в шум. Ночные поездки. Гнилая морковь. Попытки быть приличным человеком для всех сразу. А двадцать процентов — те самые, которые реально работают: английский, связи, знание — они задыхаются в хвосте.

Боливар двоих не вытянет. Это я понимал головой.

Только голова сейчас плохо слушалась.

— Пахомов, к доске!

Голос математички — как выстрел.

Кто сказал, что детство беззаботно? Тот человек явно не пытался в 6:30 восстановить свойства параллелограмма после ночного рандеву и смены на овощебазе. Детство — это когда у тебя нет денег, нет прав, нет права голоса, зато есть домашнее задание и обязательная явка.

Но тело — молодое. Стоило встать, как адреналин вымел туман. Я вышел к доске, начертил фигуру, выдал всё, что успел впихнуть за завтраком.

Четвёрка. Ошарашенный взгляд училки. Прищуренные глаза Ленки.

Ну да. Иногда и так бывает.

Французский на автопилоте. Пятёрка.Но спроси она меня за пятый класс и я не отвечу. Физика — забыли. Химия — интуиция и остатки знаний, наскреб на троечку. Жить можно.

После уроков я приметил её.

Полная девочка из параллельного. Имени не помнил, но помнил главное: перевелась специально, ради английского в спецгруппе. Значит, родители думают наперёд. Такие люди — редкость. В 85-м году родитель, который отдаёт ребёнка на английский вместо духовых инструментов — это человек, который уже что-то чувствует. Нюхом. Ещё не понимает что, но чувствует.

Я прибавил шагу.

— Привет.

Она посмотрела на меня как на говорящую собаку.

— Привет. Тебе в другую сторону, Пахомов.

— Мне нужна помощь. Серьёзно.

— По физике не знаю.

— По английскому.

Она остановилась.

— Ты? Английский?

— Я. Английский. Удивительно, правда?

— Немного, — призналась она.

— Мне репетитор нужен. Частный. Понимаю, звучит тупо, но мне больше не у кого спросить.

Она оглядела меня — фингал,красные глаза.

— Зачем тебе английский, Пахомов? Честно.

Я помолчал секунду.

Честно? Потому что я знаю, что будет через пять лет. И что сказать ей об этом?

— Хочу знать, как правильно сказать «сдавайтесь» на международном уровне, — сказал я.

Она хмыкнула.

— «Surrender».

— Вот видишь. Уже прогресс.

Пауза. Она смотрела куда-то в сторону, покусывая губу.

— Трёшка за урок, — сказала она наконец, тихо. — Минимум. И это если возьмут. Мама два месяца просила через знакомых из гороно, прежде чем тётя Роза согласилась.

Три рубля. Моя вчерашняя пятёрка из подвала — меньше двух уроков.

Я стоял и считал. Не деньги — я считал время. Сколько мешков, сколько подвалов, сколько подъёмов в шесть утра — за один час с тётей Розой. И стоит ли оно того.

Стоит. Потому что это не расход. Это инвестиция. Единственный вид вложений, который здесь вообще имеет смысл.

— Спроси у мамы. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня долго. С тем выражением, с которым смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину.

— Ты странный, Пахомов. Раньше был обалдуй.

— Проснулся.

— Это заметно. — Пауза. — Спрошу.

Она пошла к воротам, утопая в снегу по щиколотку. Я смотрел ей вслед и думал о трёшке, о морковке, о тёте Розе, о том, что будущее строится из таких вот неудобных, дорогих, холодных моментов.Никто тебе не скажет заранее, какой из них окажется важным. Ты узнаёшь об этом потом. Когда уже поздно что-то менять.

Я еще раз бросил взгляд на удаляющуюся . девушку Понятно не спросит, английский такой же дефицит как финские стенки. Но информация есть и будем копать дальше