— Боги не могут влезать в дела смертных! — отрезал Старейшина, и в его голосе зазвенела сталь. — В особенности — вредить им. Их законы запрещают прямое вмешательство. Они наблюдают, шепчут, направляют… но не сражаются.

Ещё мгновение мы смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в любых спорах. Потом Старейшина отвернулся, будто разговор был окончен, хотя ни один из нас не чувствовал, что найдено решение.

Для верующих Бог — это могущественное существо, властно управляющее судьбами людей, источник света и надежды, имя которого произносят шёпотом, боясь спугнуть благословение. Но для магов он — лишь ступень в силе, рубеж, за которым таятся новые знания и немыслимые открытия. Любой маг мечтает дотянуться до этой высоты, ощутить на кончиках пальцев ту самую запредельную мощь, но лишь единицы осмеливаются взглянуть вверх, а достичь вершины не удаётся никому.

Спустя три дня.

Каждую ночь сон повторялся вновь и вновь. Неважно, сколько часов я спал, насколько был измотан, какие заклинания бормотал перед сном, окуривая комнату дымом ладана и полыни, — сон возвращался. Каждый раз он воспроизводился с пугающей точностью, будто невидимый кукловод раз за разом прокручивал один и тот же кошмар, не оставляя места для изменений.

И потому утром я снова оказался у дверей церкви.

Священник, увидев меня, даже не удивился.

— Вы вернулись.

— Как видишь. — ответил я хрипло, чувствуя, как усталость давит на плечи.

— Значит, сны продолжились?

Я поморщился, сжимая кулаки.

— Не задавай очевидных вопросов.

Он лишь улыбнулся — мягко, без насмешки, будто понимал больше, чем я готов был признать.

— Тогда проходите.

Я прошёл мимо него, не ответив.

В этот раз мне не хотелось спорить — не хотелось вновь доказывать, что магия превосходит слепую веру, что боги существуют лишь в умах тех, кто слишком слаб, чтобы полагаться на себя.

Я вглядывался в неподвижный лик, ожидая… чего? Чуда? Вспышки света? Голоса, что развеет туман сомнений?

Но ничего не происходило.

— Ну и что мне с тобой делать? — прошептал я, и голос прозвучал глухо, словно эхо в пустой комнате.

Ответа, конечно, не последовало. Лишь пламя ближайшей свечи дрогнуло, будто вздрогнув от моего шёпота.

Я развернулся и ушёл.

На следующий день вернулся — механически, будто чья-то невидимая рука тянула меня к церковным ступеням. Потом ещё раз. И ещё. Это превратилось в ритуал, неотличимый от дыхания.

Утром я просыпался, приводил себя в порядок, завтракал, проверял записи по магии, а затем, вместо того чтобы отправиться в библиотеку, шёл в церковь.

В первые недели я убеждал себя, что делаю это исключительно ради снов. Я не молился. Не становился на колени. Не складывал руки перед грудью. Просто сидел в дальнем углу молельни и смотрел на статую. Иногда час. Иногда два. Иногда почти до самого вечера.

Священники привыкли к моему присутствию. Поначалу они сторонились, перешёптывались, бросая косые взгляды, будто опасались, что я испепелю их одним небрежным жестом. Но вскоре поняли: я не собираюсь ни спорить, ни швырять молнии. Я просто сидел.

Однажды тот самый священник подсел рядом.

— Вы снова молчите. — заметил он.

— А ты снова говоришь. — отозвался я, не скрывая раздражения.

— Значит, всё идёт своим чередом.

Я посмотрел на него.

— Ты вообще когда-нибудь перестаёшь улыбаться?

— А есть причина печалиться?

— Мир катится к катастрофе.

— Тогда я должен особенно сильно верить, что он не рухнул.

Я хмыкнул.

— Бессмысленно.

— Возможно.

— И ты всё равно продолжишь?

— Конечно.

Я промолчал. В горле застрял ком, который я не мог ни проглотить, ни выплюнуть.

В ту ночь сон изменился.

Впервые за несколько недель я не увидел поле битвы, усыпанное пеплом. Вместо этого передо мной раскинулся город.

Огромный. Пылающий.

Башни рушились, рассыпаясь в пыль, как карточные домики. Улицы кишели людьми — они бежали, кричали, падали, а пламя лизало их спины, будто голодный зверь. Небо почернело, но огонь был ярче звёзд, пожирая дома, сады, воспоминания.

Я проснулся среди ночи.

Несколько секунд я сидел на кровати, вцепившись в простыни, а запах гари всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с холодным потом.

Не спал до утра.

А утром вновь пошёл в церковь.

Но на следующий день я снова вернулся — машинально, будто ноги сами несли меня к ступеням церкви, несмотря на то, что разум противился.

Прошёл месяц. Затем второй.

Мои ежедневные посещения церкви перестали быть чем-то необычным. Я больше не чувствовал необходимости оправдывать своё присутствие — ни перед другими, ни перед собой. Люди начали узнавать меня: кивали, перешёптывались, бросали осторожные взгляды, будто я был одновременно и диковинкой, и угрозой.

Слухи множились, как плесень в сыром углу.

«Это тот самый маг», — шептали в коридорах, понижая голос, словно боялись, что я услышу.

— Он каждый день приходит. — добавляли с недоумением, будто моё присутствие нарушало негласные правила.

— Говорят, ему являются видения. — пересказывали с жадным любопытством, смакуя каждую деталь, как редкий деликатес.

— Говорят, он хочет принять веру. — заключали с надеждой, которая особенно раздражала.

Последнее особенно меня выводило из себя. Вера была для меня пустым звуком — набором ритуалов, которыми слабые пытались заполнить пустоту внутри.

Однажды я услышал последнюю фразу от молодой послушницы, когда она, склонившись над цветочными горшками у входа, случайно обернулась. Её глаза расширились, и, прежде чем она успела прикусить язык, слова сорвались с губ.

— Я ничего не собираюсь принимать! — резко оборвал я, оборачиваясь.

Она вздрогнула, роняя лейку. Вода брызнула на каменный пол, оставляя тёмные пятна, которые, казалось, впитали её смущение.

— Я… я не хотела вас обидеть. — пролепетала она, краснея.

— Тогда не говорите того, чего не знаете. — процедил маг, сжимая кулаки, хотя внутри бушевала не злость, а странная, колючая уязвимость.

Послушница опустила взгляд, её губы дрожали.

— Простите.

Я уже собирался уйти, но внезапно остановился — словно невидимая нить натянулась внутри, удерживая меня.

— Почему вы все так спокойно относитесь к смерти? — спросил я, не узнавая собственного голоса. Вопрос вырвался сам собой, обнажая то, что я пытался скрыть даже от себя.

Она подняла голову, и в её глазах мелькнула искренность, лишённая страха.

— Потому что смерть — не конец, — ответила она просто, будто это было столь же очевидно, как восход солнца.

Я усмехнулся, но смех вышел хриплым, безжизненным.

— А что тогда?

— Возвращение, — произнесла она, и в её голосе прозвучала тихая уверенность, которая заставила меня замереть.

— Куда? — выдавил я, чувствуя, как в груди разливается странная пустота.

Она улыбнулась — без вызова, без снисходительности, лишь с тихим знанием, которое, казалось, укоренилось в самой её сути.

— К Богу. — ответила она, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли дождя, оседающие на листьях.

Я хотел рассмеяться. Но почему-то не смог.

В тот день я впервые остался в церкви после захода солнца.

Снаружи бушевал дождь — не просто ливень, а стена воды. Ветер бился в витражные окна, заставляя пламя свечей дрожать, как испуганных мотыльков. Капли барабанили по черепичной крыше, создавая ритм, похожий на торопливый стук чьих-то сердец.

Я сидел перед статуей бога, неподвижный, как тень, и слушал этот шум.

Священник подошёл почти бесшумно — его сандалии едва шуршали по каменному полу.

— Уже поздно. — произнёс он, и в его голосе не было упрёка, лишь мягкая констатация факта.

— Знаю. — ответил я, не отрывая взгляда от статуи.

— Вам пора домой.

— Не хочу. — коротко бросил я.

Он ничего не сказал в ответ. Просто поставил рядом со мной чашку горячего травяного настоя, аромат которого — мята, ромашка, что-то ещё, едва уловимое — смешался с запахом ладана.