Не знаю, как это описать, обычное здание, каких тысячи в городе, но от него так и веяло знаниями.

— Зоя, я к тебе! — сразу крикнул я, как вошёл в её логово знаний.

Повсюду были раскиданы книги, записи, склянки и магические камни. Шагу было страшно сделать, не наступив на них. Узкая тропа, протоптанная среди хаоса, вела вглубь комнаты, где горы фолиантов громоздились до самого потолка.

Обнаружив в стопке поваленных книг безвольно повисшую руку, я похолодел: не успел её спасти. Использовав духовную силу, осторожно вытащил «бездыханное» тело из-под завала.

— А нет, дышит ещё, живая. — с облегчением выдохнул я. — Надо вернуть обратно.

— Эй, что творишь?! — недовольно крикнула Зоя, придя в себя.

— Ты же ещё живая. Хотел это исправить. — не смог удержаться я от сарказма.

— Снова похоронить под горой книг? — фыркнула Зоя, поправляя съехавшие на нос очки.

— Ну конечно. А что-то не так? — вопросительно приподнял я бровь.

— Всë не так! Мне только тридцать девять лет, а не сто! Мне жить и жить.

— Тридцать девять? — я театрально оглядел её с ног до головы. — А почему выглядишь, как при нашей первой встрече?

— Книга молодости. — вздохнула Зоя, и её тон мгновенно сменился с недовольного на грустный. — Только там была одна ошибка… Теперь моё тело больше не стареет и не взрослеет.

— Получается, ты сейчас бессмертная? Старость же теперь тебе не грозит? — я притворно восхитился, вскинув брови.

— Старость — нет, а смерть — ещё как! — её голос стал суше. — Жизненная энергия не бесконечна, она имеет свой предел. Думаю, лет двести или триста я протяну, а дальше… кто знает. Да положи меня уже на место! Мне не нравится, что ты меня, как кошку драную, за шкирку держишь.

Проведя рукой, я заставил книги подниматься в воздух — они плавно скользили к полкам, освобождая место для приземления нашкодившей рыженькой кошки. Когда последний том встал на место, Зоя скрестила руки на груди и взглянула на меня без тени улыбки.

— Зачем пришёл? Не для того же, чтобы поговорить о жизни, — её голос звучал сухо, почти холодно.

— Моё тело пожирает бездна. — я невольно сжал кулак. — Как от неё избавиться?

— А мне откуда знать? Я учёный, а не исследователь бездны! — она пожала плечами, но в глазах мелькнуло беспокойство.

— Ты первая, кто помог бездне поставить на мне метку. Вот тебе это и исправлять!

Зоя вздохнула и отвернулась к стеллажу, будто искала что‑то среди книг.

— Если я потрачу все отведённые мне годы, не уверена, что сумею найти лекарство… Если только…

— Продолжай. — я подался вперёд.

— Если только ты не отправишься в лапы Рою.

— Ну, смерть точно избавит меня от бездны. — фыркнул я.

— Рой — специалисты по поглощению жизненной энергии. Думаю, они смогут поглотить и саму бездну. — Зоя говорила ровно, но я видел, как дрогнули её пальцы.

— Думаешь, Рой по доброте душевной захочет мне помочь? Нет, план — полная бессмыслица, в нём участвовать не буду.

— Тогда жди, пока я найду для тебя лекарство. На это уйдёт много времени.

— Я никуда не спешу. — я уже направился к выходу, но вдруг остановился, словно пронзённый давней мыслью. — Почему ты не удивилась моему появлению?

— Помнишь, я оставила на тебе частичку света? Ту, что видна только в самой настоящей тьме?

— Да.

— Так она всё ещё на тебе. Значит, ты был жив. При смерти она исчезает без подпитки маной.

Я заглянул внутрь себя и нащупал ту самую искру — крохотную, но упрямую. Осторожно вынул её из груди и на мгновение залюбовался её сиянием.

— Почему другим не сказала, что я жив?

— Забыла. — Зоя пожала плечами и кивнула на стопку фолиантов. — Знаешь, какие интересные книги попали в мои руки?

— Сумасшедший учёный. — усмехнулся я.

— Бездушный убийца. — парировала она, и в её глазах наконец блеснула улыбка.

Попрощавшись как настоящие друзья — с подколками и скрытой заботой, — я вернулся к Диаманде и мы вместе начали планировать нашу свадьбу.

…

Спустя неделю.

Мы сыграли скромную свадьбу в Зверогороде — без пышных торжеств, без многолюдных собраний, без золотых лент и шумных тостов. Просто пришли в городской совет, поставили подписи в книге брачных союзов, обменялись кольцами, выкованными местным мастером из сплава лунного серебра и драконьей руды. И этого было достаточно. Устраивать грандиозный пир не хотелось: в этом не было ни нужды, ни особого смысла. Нам не требовались свидетели нашего счастья — оно и так было абсолютным, полным, настоящим.

Свадебное путешествие тоже решили пропустить. В нём попросту не было необходимости — ведь каждую ночь мы можем оказаться в любом уголке мира, куда пожелает душа. Наша скорость, помноженная на силу маны, делает нас быстрейшими из всех существ. Мы — феникс и дракон, свободно рассекающие небесные просторы.

До меня доходили слухи, что, если в ночном небе увидеть наш полёт, нужно загадать желание — и оно непременно сбудется. Жители говорят, что огненный след феникса и белая тень дракона, переплетаясь в вышине, создают магический узор, исполняющий заветные мечты. В деревнях матери показывают детям на мерцающие точки в небе и шепчут:

— Видите? Это счастливые влюблённые летят. Загадайте желание, пока они не скрылись за горизонтом.

Иногда, пролетая над селениями, я ловил отблески свечей в окнах, замечая силуэты жителей разных рас на крышах. Они задирают головы, улыбаются и шёпотом доверяют небу свои мечты. В этих простых словах — и страх, и надежда, и робкая вера в то, что мир не равнодушен.

Как зарождающийся бог, я слышал эти желания и исполнял их, когда мог. Порой напрямую, порой — через других. Диаманда тоже не оставалась в стороне, делала всё, что было в её силах, особенно для детей. Их мечты были простыми и живыми — оттого, наверное, ещё более драгоценными: игрушка, мама дома, чтобы папа вернулся. В них не было жадности, только жажда тепла и близости. И каждый раз, исполняя такое желание, я чувствовал, как во мне что-то уплотняется, обретает форму. Моя божественность росла, словно дерево, пускающее корни в чужую почву.

С каждым исполненным желанием моя божественность обретала плоть и вес. Я ощущал, как во мне сгущается нечто вечное, как тонкая материя бытия сплетается в тугую нить моей судьбы. Шаг за шагом я приближался к обожествлению — к той точке, где смертное растворяется в вечном.

Но, оставаясь один, я снова и снова задавал себе один и тот же вопрос. Зачем мне становиться Богом? Можно ведь сломать божественную основу — и всё. Тихая смертная жизнь… Я не раз вынимал эту основу, крутил в ладони, пристально разглядывал, словно надеясь отыскать на ней ответ. Но она молчала, гладкая и равнодушная, как камень, отполированный волнами.

И тогда я задумывался: что же такое эта божественность? Власть? Ответственность? Или просто иная форма одиночества? Ведь чем больше я исполнял желаний, тем дальше отдалялся от мира смертных. Я уже не мог понять их маленьких радостей и горестей — они казались мне детскими играми, тогда как на моих плечах всё тяжелее ложился груз мироздания.

Если бы кто-нибудь сказал мне, зачем нужно это обожествление… Может, это просто ловушка? Механизм, встроенный в саму ткань реальности: ты помогаешь другим — и тем самым делаешь себя всё менее похожим на них. Ты взлетаешь выше — и теряешь связь с землёй. Ты становишься сильнее — и слабее одновременно, потому что теряешь способность быть простым.

Я вспоминал, как сам когда-то мечтал о мелочах: о тёплом хлебе, о смехе друзей, о закате, который можно встретить не спеша. Теперь же эти воспоминания казались чужими, словно они принадлежали кому-то другому. Я стал мостом между смертными и небом, но забыл, каково это — стоять на земле обеими ногами.

А если остановиться? Если просто перестать брать на себя эту ношу? Если позволить миру идти своим чередом, не подправляя его ход? Но что тогда станет с теми, кто верит в меня? С детьми, которые шепчут свои мечты, глядя в небо? Разве не в этом смысл — быть тем, кто слышит?