И всё-таки, он заметил.

Хватило лишь крохотной, незначительной паузы в атаках, чтобы пространство пронзила новая эмоция — подозрение. Тот, кто находился здесь, был лишён глаз, но всё равно видел всё. От его взгляда нельзя было укрыться, поздно бежать — лишь встретить, собрав все возможные силы. Не поддаться давящему, окутывающему разум безумию…

Приснится же, блин, такое!

Я вышел из душа, пытаясь вытряхнуть сюрреалистичный кошмар из головы. Но вместо этого поймал себя на том, что мурлычу под нос ту самую мелодию — незамысловатую, по сути, но на удивление навязчивую. Она преследовала меня и во время скромного завтрака из чашки чёрного чая и пары бутербродов с останками позавчерашнего сыра.

Музыка стихла лишь когда я оделся и взялся за ручку входной двери. Если останется время, надо бы забежать к Илюхе после работы, спросить… А что спросить, собственно? Мол так и так, проснулся ни свет ни заря, а сон из головы не лезет. Душ не помог, даже зарядку сделать забыл, да ещё и телефон незаряженным остался.

Нет, сегодня однозначно творится что-то не то.

Соседская дверь на лестничной клетке была открыта, внутри стояли равнодушные люди в форме. Двое медиков, не особо церемонясь, вынесли накрытое тело на носилках, и потащили вниз по лестнице.

— Отмучилась Антонина Степанна, — проскрипел чей-то голос по правую руку. — Отдала душу голодной бездне. Все мы там будем, все до единого…

Я резко обернулся, но рядом никого не было, разве что любитель пошутить по-чёрному быстро спрятался в квартире бабы Нины. На душе осел тяжёлый, неприятный осадок. Не хотелось торопиться вниз по лестнице вслед за медиками с носилками, но и топтаться возле открытой двери ныне покойного человека — тоже. Вроде и не близкие люди были, а ощущение, что потерял кого-то родного. Когда я в последний раз с ней говорил? Мы играли в карты? Нет, она о чём-то спрашивала, прямо здесь. Спрашивала…

Погрузившись в смутные мысли, я каким-то образом оказался на улице, топая к остановке сквозь подмёрзшую слякоть, обычную для середины ноября. Город сегодня смотрелся особенно серым, озябшим и одиноким, прибитым к асфальту бесконечными дождями. Автобуса пришлось ждать так долго, что стало ясно — сегодня не опоздать не выйдет. Боров бы за такое с удовольствием наорал, но он мёртв, мёртв давно и надёжно, забился в угол между стеной и шкафом, безуспешно пытаясь спастись от порождения кошмара. Бенедикт мог быть абсолютно безжалостен.

Что?.. Кто?..

Автобус подъехал почти пустой, немногочисленные пассажиры казались неподвижными продолжениями своих сидений. Я оплатил проезд и получил сдачу с бумажки, вяло размышляя, почему водитель одет в рваный жёлтый балахон, а на пальцах дающей сдачу руки было больше фаланг, чем требовалось. И всё-таки, поездка до работы прошла без приключений — как проходила и всегда. День за днём, год за годом, пока все мы не отправимся на прокорм голодной бездне.

Или даже быстрее, как повезёт?

Торговый центр будто вымер, зал «Техно-супер» тоже пустовал — ни покупателей, ни консультантов, за исключением одного продавца Лёни, позёвывающего у первой кассы. Мы по привычке разговорились, о паршивой погоде и ещё более паршивых последних новостях, ни одна из которых на самом деле не заслуживала обсуждения. Низкая зарплата, отвратительные условия работы, невовремя сломавшийся зуб… Спустя какое-то время Лёня бросил взгляд на часы и поморщился, словно собрался к стоматологу в этот самый момент.

— А, блин, заболтались. Пора мне, Вик.

— Куда? — не понял я.

— Да шеф новый, как его там… С утра сегодня со всеми нашими собеседования проводит, для «личной оценки компетенции и перспектив». Ты, короче, переодевайся и за мной будешь, минут через пятнадцать.

— Прямо обязательно?

— А сам как думаешь? Этот ещё хуже Борова, по ходу. Тот бы просто наорал, а этот сожрёт и не поморщится.

Лёня исчез, оставив меня одного. Надо было и в самом деле переодеться в форму, но кто тогда приглядит за залом? А с другой стороны, какой смысл следить, если никого нет? Даже охранника не видать, хотя ему-то зачем какая-то оценка, он тут лет десять безвылазно и за копейки.

Всё не так, не по плану, мимо кассы. Что я вообще забыл в «Техно-супер», когда собирался увольняться ещё хрен знает, когда? Не к этой зиме, раньше, гораздо раньше, а заодно и переехать, в целом сменить образ жизни. Жить как человек, возвращаться не в промозглую каморку, а туда, где чувствуешь себя дома. Хоть днём, хоть под вечер, хоть в полночь.

Пятнадцати минут ещё не прошло, но я уверенно направился напрямую к кабинету начальника. Не переодеваясь, не обдумывая детали собеседования. Прямо сейчас уволюсь из этой дыры, чтобы больше не сомневаться. И заявление напишу, и шефа нового пошлю подальше, как и Борова в своё время. Чтобы с треском, чтобы без возврата. Лёня выйдет, и сразу войду, не буду малину портить.

Да где же все, в конце концов⁈

Никого на кухне, никого в коридорах. Никого возле кабинета руководителя — даже секретарши. Анна не на месте — такое иногда случалось, но никогда — без предупреждения. Это что, хитрый способ распустить всю фирму по одному сотруднику за раз?

Ощущение острейшей неправильности происходящего продолжало нарастать и достигло пика, когда я подошёл к двери. Табличка на ней сменилась с «Боровицкий Н. Н» на «Шарготов П. П». Странная фамилия, но какая разница?

Я медленно занёс кулак для стука.

— Не советую, Виктор Игнатьевич, не советую. Съедят.

Я обернулся с некоторым облегчением, ожидая увидеть нового секретаря и уточнить детали заявления по собственному. Но за моей спиной стоял персонаж столь же карикатурный, сколь и пугающий: очень высокий тип в старинном костюме, лакированных ботинках и надвинутой на глаза шляпе-котелке. Огромный рот растянут то ли в зловещей ухмылке, то ли в гримасе боли.

К своему невероятному удивлению, я хорошо знал, кто это такой.

— Бенедикт?..

— Госпожа Анна просила передать, чтобы вы берегли себя, — он поклонился так низко, что по всем законам физики котелок должен был упасть вниз. — А если не справитесь, уберечь вас послан я.

Туманный барьер забвения прорвало ревущим потоком воспоминаний. Я схватился за голову, чтобы та не взорвалась от нагрузки, пока события последних двух лет возвращались на свои места, сметая шелуху иллюзии. Моя жизнь. Моя сила. Мой замок. Друзья, возлюбленные, союзники. Сражения, поражения и победы. Миссия и долг. Как я мог забыть⁈

— Как я… мог забыть? — пробормотал я вслух.

— О, не судите себя так строго! Поверьте тому, кто живёт достаточно долго — это великолепная западня. Первый сорт.

— Западня на кого? На меня?

— Что вы, западня вашего собственного производства! Суметь выстроить столь ужасающую в своей унылости тюрьму, скомкав сознание Шар'Гота до низменной роли — истинное произведение искусства. Разумеется, вам пришлось временно пожертвовать памятью, чтобы жертва не заподозрила подвоха, но теперь ловушка захлопнулась. Раньше он мог вырваться сам, с этого момента — лишь при весьма… специфическом условии.

Бенедикт говорил правду. С той поправкой, что это не был тщательно продуманный план — скорее, защитная реакция подсознания, столкнувшегося с угрозой полного уничтожения. Моего нового могущества не хватало на то, чтобы отразить атаку обратно в Пожирателя, зато вполне хватило на подобный ментальный капкан. Своеобразный, двусторонний — без своевременного оклика я бы сам забрался в разверстую жадную пасть.

Детали всё ещё ускользали от меня, но суть не менялась — увязнув здесь, в пространстве, сплетённом из худших моих воспоминаний и глухого отчаяния, Пожиратель опустился сразу на несколько порядков ниже. Правда, это не позволяло нанести ему серьёзный вред — лишь давало своеобразную передышку. Не слишком длинную — учитывая то самое «специфическое условие».

— Он заперт здесь, пока не убьёт меня, верно?