Норт взглянул на нее и тепло улыбнулся. Омарейл не была уверена, что хоть кому-то на ее памяти доставалась такая улыбка.

Первое время они пили чай в тишине. Затем Фрая с тревогой произнесла:

– Эддарион уж больно долго не возвращается. Может, случилось что? Лежит где на обочине… Как-то я привыкла думать о нем как о всемогущем и всезнающем… Но иногда даже самым сильным из нас требуется помощь.

С этими словами она отнесла на кухню почти пустую чашку, а затем вышла из дома.

Омарейл с Дарритом впервые остались наедине.

– Норт, – мягко позвала она после очень долгой паузы.

– Это ничего не меняет. Не беспокойтесь, я все равно намерен закончить нашу миссию.

– Но… она твоя мать… Если мы огласим наше фальшивое пророчество и отправим Сову в тюрьму…

– Эта женщина лишила себя права называться моей матерью на ваших глазах.

И без дара принцесса чувствовала исходящую от Даррита обиду.

– Ш-ш, не надо. – Она положила руку на ладонь Норта, осознавая, что совершенно не представляет, как себя вести и что говорить. – Я понимаю, что ты злишься на нее.

– Я не злюсь, – упрямо заявил он.

– А что ты чувствуешь?

Он посмотрел в сторону, сложил руки на груди.

– Я не знаю. И говорить об этом не хочу.

– Ты уверен? Может, тебе станет легче. Просто поделись своими эмоциями, расскажи, что сейчас на душе…

– Я же сказал, я не знаю! – воскликнул он, раздраженно дернув плечом. – Не хочу с этим разбираться.

Младенец заплакал.

Омарейл с укоризной посмотрела на Даррита.

– Такие маленькие дети не реагируют на звуки, – убежденно заявил он, получив в ответ скептический взгляд.

Оба подошли к раскрасневшемуся орущему ребенку.

– Что сделать, чтобы он перестал кричать? – спросила Омарейл, ощущая нарастающую панику.

Она испытала новое чувство: желание во что бы то ни стало сделать так, чтобы ребенок прекратил плакать.

– Нужно взять его на руки, – ответил Норт, но почему-то не спешил выполнить собственную рекомендацию.

Когда Омарейл начало казаться, что младенец задохнется от крика, она все же поборола растущую внутри панику и попыталась взять его на руки.

– Он слишком крошечный… – выдохнула она.

– Положите руку под затылок, – продолжал давать указания Даррит, никак не помогая.

Боясь повредить крошечные ручки или кажущийся хрупким позвоночник, принцесса наконец взяла ребенка так, как держали детей женщины на картинах. В колыбели ее рук он вскоре успокоился и попытался открыть глаза, похожие на бездну. Но пока сил хватало только на то, чтобы чуть приподнимать длинные ресницы. Ребенок тихонько кряхтел, будто само существование пока что было для него нелегким делом, и это вызвало у принцессы желание защитить, уберечь от опасностей.

– Хочешь расскажу секрет? – произнесла Омарейл чуть погодя.

– Не уверен, – с горькой ухмылкой отозвался Даррит.

И она отчетливо вспомнила, как совсем недавно в этом же доме раскрыла Норту самую главную тайну – свое имя. Тогда началось долгое и непростое путешествие, которое немыслимым образом привело их обратно в эту комнату, в день рождения Норта.

– Мама прикасалась ко мне.

Эту тайну Омарейл хранила крепче любой другой. Принцессу так настойчиво убеждали в преступности любых мыслей о нарушении предсказания, что от знания о таком деянии Королевы у Омарейл начинало быстрее биться сердце. Никто не должен был знать, что ее мама совершала нечто столь непростительное. Но Норту можно было доверять.

И ей так хотелось расшевелить его, избавить от этого пустого взгляда! Сработало: он с любопытством взглянул на принцессу. Она села в кресло, которое устало заскрипело под ее весом, Даррит занял кушетку, догадавшись, что история не будет короткой.

– Мне много рассказывали о том самом дне, когда Сова сделала предсказание. У Советников, в том числе отца Бериота, и моих родителей было совсем немного времени, чтобы решить, что делать. Им пришлось за час продумать следующие несколько лет моей жизни. Сова тоже была там с ними, видимо, чтобы контролировать их эмоции и вызывать страх. Лебединую башню, где и раньше всегда жили принцы и принцессы, быстро переделали. Первые несколько месяцев я по большому счету жила в кроватке-манеже. Было важно, чтобы я не могла из нее сбежать, научившись ползать, но при этом имела достаточно пространства. А в стене, к которой прикрепили манеж, были сделаны отверстия с перчатками. Родители могли видеть меня, переодевать, давать соску, бутылочку и игрушки. В специальный ящик можно было бросить что-то с одной стороны, а достать – с другой. Наблюдали они за мной через зеркальное стекло. Я их не видела, а они меня – да. Потом, когда я стала чуть постарше, изобретатели сделали специальные механические руки, с помощью которых папа расширил манеж. С помощью их же они с мамой могли немного управлять мной, например, подводить к столику, за которым я обедала. Столик находился все у той же зеркальной стены. Я забирала свою еду в ящике, а ложкой и вилкой пользовалась с ранних лет сама.

Омарейл бросила взгляд на уснувшего младенца. Сова превратила жизнь ее родителей в настоящий кошмар, и все ради власти? Мотив с самого начала казался слабым, бесчеловечным. Теперь кое-что прояснилось: отдать собственного ребенка посторонним людям, чтобы через пять лет столкнуться с еще более серьезной угрозой? Какая насмешка судьбы! Госпожа Дольвейн произнесла свое предсказание не только из-за желания контролировать Короля и Королеву, не только ради возможности для мужа, а затем сына, строить карьеру, но и от досады, разочарования и злобы. Однажды лишив себя сына, она не готова была признать, что совершила ошибку.

– Когда я научилась ползать, для меня переоборудовали часть комнаты, – продолжила принцесса, – позже уже эта часть стала гостиной. Сделали проем с занавеской, я смогла выходить из своей маленькой комнатки в соседнюю. Родители наблюдали за мной как за рыбкой в аквариуме. И, наверное, ничто во всем Ордоре не охранялось так, как то место, куда могли заходить только мама, папа и Сова. Пока я находилась в одной комнате, в другую приходили слуги, наводили порядок. Самыми сложными для родителей оказались несколько месяцев, следующие за младенчеством, когда я уже начала ходить, но еще ничего толком не понимала.

Принцесса вздохнула:

– Думаю, ты прав, Сова и сама порой жалела, что устроила такое. Допускаю, что она действовала на эмоциях, времени на принятие решения у нее было очень мало. А потом пути назад уже не было.

– Вы же не станете защищать ее теперь! – недовольно заметил Даррит.

– О нет… Знаешь, на моих первых рисунках – на тех, которые были хоть на что-то похожи, – мои родители выглядели как я, то есть с длинными светлыми волосами, в платьях, но с длинными черными руками. Со мной, конечно, занимались, развивали, но совершенно не принимали во внимание некоторые слишком очевидные вещи: я считала, что стена с моим отражением и длинными руками в перчатках – это мои мама и папа. Когда это стало очевидно, мне наняли целый штат умных мужей и лекарей. Чтобы «сформировать у меня правильное представление о мире и людях, предотвратить возможные неврозы», – продекламировала Омарейл чьи-то чужие слова, она уж и не помнила чьи. – Начали обучать меня с помощью картин, карточек, скульптур и прочего. Задумались о физическом развитии. Подумать только, все это было напрасно! Все это было не нужно…

Омарейл и Даррит посмотрели друг другу в глаза. Две жертвы одной женщины. Две жертвы материнской любви, так или иначе лишенные ее же.

– Но я хотела рассказать вовсе не об этом. Я просто хотела, чтобы ты понял: долгое время у меня в стене были перчатки. Однажды – судя по тому, что я помню столик у стены и кучу мелков на нем, мне было лет пять – я уснула, рисуя. Я спала, уронив голову на руки, и вдруг почувствовала прикосновение. Сначала к волосам, потом к щеке. Я как-то поняла, что это была мама. Ощущение на коже было странным, возможно, оно напугало меня, но я никак не выдала, что проснулась, только осторожно приоткрыла глаза. Представь мое удивление, когда я увидела руку. Не перчатку – руку. Похожую на мою, только больше. Вот тогда-то я испытала настоящий страх. Пальцы потрогали мою щеку, лоб, веки и еще вот здесь, – Омарейл провела по локтю. – Я слышала мамино дыхание. Затем рука исчезла. Я сделала вид, что только проснулась. Все воспоминания из того возраста отрывочны, но вот этот момент запомнился мне отчетливо до мельчайших подробностей.