– Кто вас этому научил? – спросила она, чувствуя, как тело расслабляется, а тепло проникает в каждую клеточку тела.

«Так хорошо не бывает», – подумалось ей на мгновение.

Калина обернулась через плечо, продолжая помешивать кашу, чуть усмехнулась и просто пожала плечами. Стоя к ним спиной, она пояснила:

– Что-то переняла от бабушки да соседок. Что-то прочитала в книгах, а чему-то научилась сама. Путем проб и ошибок, так скажем…

Последние слова прозвучали многозначительно, будто в них крылся глубокий смысл.

– Здесь великой премудрости нет, – продолжила Калина, наливая деревянным черпаком кашу в глиняные миски, – у каждой травы есть свои свойства. Какие-то вместе становятся сильнее, какие-то, наоборот, друг друга приглушают, давят.

Она поставила ужин на стол, достала из буфета ложки. Омарейл досталась тяжелая, серебряная, с истершейся цветной вставкой.

– Красивая, – прокомментировала она, рассматривая рисунок.

– Это моего сына, – мягко улыбнувшись, ответила Калина, громко ставя на печку тяжелый чугунный чайник.

– А-а, – протянула принцесса, готовая приступить к трапезе, – а где он сейчас?

– Его нет, – отозвалась женщина.

Омарейл взглянула на собеседницу и следующие слова услышала будто бы через стену.

– Его не стало пятнадцать лет назад.

Девушка не заметила, как встала, она только почувствовала, что, попятившись, споткнулась о ножку стула и уперлась спиной в стену.

У нее перед глазами стояли серые глаза Калины, хотя зрительный контакт они давно прервали. Принцесса хватала ртом воздух, не в силах надышаться. Все, что она чувствовала, – боль, боль, боль. Ее затрясло, а через мгновение Даррит подхватил Омарейл под руки и, что-то говоря хозяйке дома, вывел девушку на улицу.

Там он дал ей время, чтобы немного успокоиться, но она плакала и плакала, прося Норта помочь.

– Боюсь, это не в моих силах, – сказал он негромко. – Вам нужно просто пережить это.

Из дома вышла Калина, протянула принцессе чашку с дымящимся напитком. Омарейл послушно выпила. Травница ушла, а Омарейл вскоре стало легче.

– Норт, она чувствует все это? – спросила наконец принцесса и получила кивок в ответ. – Но как? Посмотри, она же совершенно спокойна. Невозможно испытывать эти чувства и быть такой… умиротворенной.

– Человек рано или поздно адаптируется к любым условиям, – отозвался он, стараясь звучать успокаивающе, – привыкает жить с болью, учится мириться с горем. Это не значит, что чувство утраты исчезает, просто со временем становится привычным.

Омарейл шумно выдохнула.

– Вы так остро это восприняли, потому что эмоции Калины вам, вероятно, незнакомы, и раньше вам не приходилось сталкиваться с такими глубокими чувствами. К тому же вы были слишком открыты, расслабились от чая. Такое может случаться время от времени, поэтому нужно стараться всегда… быть начеку. Контролируйте себя и то, что принимаете от других.

Она кивнула, шмыгнув носом.

– Пойдем, – сказала она, – надо как-то объяснить Калине, почему я так странно себя веду. Она точно решила, что я умалишенная.

Даррит усмехнулся, вытер слезы с ее лица и помог подняться с бревна, на котором они сидели.

Объяснять Калине ничего не пришлось.

– Я встречала таких, как вы, – сказала она, кивая на гостью. – Ужасное бремя.

Женщина предложила сесть за стол. Во время ужина Даррит обсуждал с хозяйкой жизнь в деревне, Омарейл же молчала. Затем Калина сказала:

– Да, лекарь у нас есть, но все больше ко мне идут. Перелом я, конечно, не исправлю, но отравления, жар, инфекции – почти все могу излечить травами. За эти пятнадцать лет с чем только не помогала. Теперь у кого что в деревне случится, сразу бегут сюда. Побаиваются, когда все в порядке, а только захворают – уже тут как тут.

Принцесса с любопытством взглянула на женщину. Значит, дар исцелять с помощью растений Калина получила после смерти сына? Точно прочитав вопрос в глазах девушки, женщина сказала:

– В ту зиму была сильная метель, из деревни хочешь не хочешь – не выехать. Ближайшая больница – в Нортастере, а добраться никак. Такое могло и месяц продолжаться, а сын разболелся, и ему становилось все хуже. Моя прабабушка тогда еще жива была, учила меня, какие отвары делать, я делала. Но она была уже совсем старенькая, видела плохо. Не ту ягоду дала. Они сушеные все похожи. Так Дыма и не стало. Ему было семь.

Омарейл специально не смотрела на Калину, панически боясь вновь испытать ее чувства.

– Почему нет больницы ближе? Нортастер очень далеко, – сказала принцесса, стараясь сменить тему, чтобы не окунаться в горе женщины.

– Так у нас тут в Долине только мелкие деревеньки. Раскиданы по всей степи как горох. Какие тут больницы? И кто тут работать захочет? Из местных, если кто выучится на лекаря, сразу в город едет.

– Вы к Нортастеру относитесь? – деловито спросила у Калины гостья.

– К Тоблаудану. Хотя Нортастер и ближе, но вся Долина Солнца – это земли Тоблаудана. Видишь, у нас тут только пастбища, да и то плохенькие, потому и людей мало. А ближе к востоку, к самому городу, идут хорошие пахотные земли. Там и деревни крупнее, и фермерские угодья больше. И с врачами дела получше. А мы… вот, – она обвела рукой комнату, привлекая внимание к перевязанным веревкой высушенным цветам и травам.

Омарейл твердо решила, что, если ей все-таки уготовано стать Королевой Ордора, первое, чем она займется, будут не дороги, как она думала вначале, и не Утесы Минли, и даже не школы – а больницы. У каждого в королевстве будет возможность получить помощь.

Поджав губы, она уставилась в темноту за окном, чувствуя легкое раздражение. Сперва она решила, что злилась на Шиет Дольвейн: это была ее обязанность как Патера – следить за качеством медицины в регионе. Какой у них там в Тоблаудане девиз? «Преумножать деяниями»? Вот пускай и преумножают.

Но потом принцесса поняла, что в первую очередь сердилась на себя. Как глупа она была, когда не слушала папу! Он рассказывал ей и о строящихся госпиталях, и об училищах для докторов. А она все пропускала мимо ушей, не видя за всеми этими историями живых людей. Но теперь-то… теперь-то ей всего и надо было, что вернуться в Орделион, отвоевать свое право быть наследницей – и тогда можно будет заняться тем, что действительно важно.

Они с Дарритом отправились в путь с рассветом. День обещал быть солнечным, оранжево-красная полоска была сперва впереди, а затем, когда повозка вернулась на главную степную дорогу, просыпающийся раскаленный диск оказался слева.

Через два или три часа они оказались на перекрестке широких пыльных дорог. Указатель предлагал ехать вперед тем, кто направлялся в Клоустен, повернуть налево, чтобы оказаться в Тоблаудане, или направо, если путь держался в Астрар. Омарейл, вздохнув, посмотрела на надпись. «Астрар». Как же ей хотелось домой!

Тут же, на перекрестке, расположилась большая таверна и постоялый двор. Судя по количеству повозок и лошадей, многие останавливались здесь, чтобы отдохнуть от дороги. Даррит нашел место и для их повозки, и вскоре они вошли в просторное, но темное помещение, чтобы пообедать.

Внутри было шумно: звон посуды, гвалт голосов, смех и зычный голос бармена сливались в характерный гомон. После безлюдной степи место казалось островком жизни.

– Расскажешь мне о Патерах Остраита и Клоустена? – спросила Омарейл, пока они ждали еду. – Что там тебе рассказал о них мой жених?

Взгляд Даррита стал острым, как ножницы парикмахера в Нортастере.

– Знаете, какой вопрос меня терзает с самого нашего знакомства? – произнес он, потирая подбородок.

По его интонациям принцесса поняла, что он скажет что-нибудь язвительное, но все же вопросительно подняла бровь.

– Вы двадцать два года воспитывались как принцесса. Изучали правила поведения, все эти церемонии, протокол… Несмотря на заточение, общались с первыми лицами королевства. Обучались у лучших умов Ордора. Да что уж там, Бериот Дольвейн был вашим Советником, наставником даже, а у меня сложилось о нем мнение как о человеке, строго следующем правилам.