Зал гудел как потревоженный рой диких пчёл. Люди то дружно ахали, то возмущённо перешёптывались, то замирали, глядя на Окорокова.

— Я вызываю Олега Михайловича Кудесникова, по прозвищу Оракул, — прозвенел голос Окорокова, и зал тут же затих, ожидая новое представление.

Клетка открылась, и парочка служащих вывела пускающего слюни Оракула в центр зала. Его посадили на стул, приковав наручниками. Михаил Борисович, эксперт-менталист «Управления», тут же подскочил к нему, вложив в беспомощные руки Оракула крупный отполированный кристалл.

Зал дружно зашевелился. Прокатилась волна сдержанного шёпота. «Око Мнемозины» был редким инструментом. Окороков говорил, что будет требовать его применения, но я так и не понял до конца принцип действия кристалла.

Теоретически он не читал мысли, а визуализировал доступные воспоминания, которые уже были вытащены на поверхность сывороткой правды. Это был уже не допрос, а публичная демонстрация. Опасная и крайне болезненная для субъекта процедура.

Михаил Борисович приложил ладони к вискам Оракула. Его собственное лицо исказилось гримасой нечеловеческого напряжения. На лбу вздулись синие вены, веки сомкнулись.

Кристалл в руках Оракула ожил.

Из его глубины поднялась мутная голограмма. Бледная проекция, лишённая красок, как старая фотография. Зал ахнул.

Окороков сделал шаг вперёд. Его лицо было строгим, без тени жалости.

— Свидетель, — голос дознавателя прозвучал громко и чётко, — вы организовали нападение на имение барона Соловьёва Григория Ефимовича «Золотые ключи»?

Оракул медленно поднял голову. Его затуманенные глаза скользнули по Окорокову, и в них на миг мелькнула бездонная усталость. Он едва заметно кивнул. Этого было достаточно.

— Вспомните, пожалуйста, как именно вы совершили нападение.

Оракул медленно поднял голову… кивнул.

— Покажите, как это было, — приказал Окороков менталисту.

Голограмма дрогнула. Первым всплыл образ Григория Ефимовича Соловьёва. Зал притих, внимательно вглядываясь в изображение, а я отвернулся, не желая в который раз видеть смерть своей сестры. Хоть даже и не совсем моей, но лицо Анастасии, такое похожее на лицо Настёны, рвало сердце.

Когда кошмарный кадр сменился, Окороков снова обратился к Оракулу:

— Вы действовали по чьему-то приказу? — продолжал допрос Алексей Николаевич.

— Да.

— Кто отдал приказ?

Оракул замолчал. Его веки дрогнули. Он сглотнул.

— Не знаю. Голос… искажён. Личность… скрыта.

— Но вы знали его цели? — настаивал Окороков.

— Контроль. Земли. Порталы. Аверины… мешали.

— Значит, виконт Аверин не был вашим сообщником?

— Нет. Он был… целью. Мишенью.

Окороков перевёл дух. Самый опасный вопрос был впереди. Он посмотрел на судью, получил короткий кивок и снова обернулся к Оракулу.

— Почему? За что?

И тут Оракул поднял голову. Я заметил, как Алексей Николаевич вздрогнул, встретившись взглядом со свидетелем.

— Они… отказались от сделки. Заказчик… счёл это личным… оскорблением. Нужен был… урок. Для других.

Оракул говорил с мучительными паузами, слова давались ему ценой невероятных усилий.

Михаил Борисович с каждой минутой выглядел всё хуже. Я не видел его лица, но менталист поник, а руки начали подрагивать.

Окороков наклонился ближе. Это был момент истины.

— Вы можете вспомнить вашу встречу с заказчиком?

Изображение, проецируемое из кристалла, пошло рябью, будто в мутную воду бросили камень. Михаил Борисович был на пределе. Пот пропитал его спину так, что тёмные пятна проступили через плотную ткань пиджака. Обратная связь от разрушающегося сознания Оракула била и по нему. Руки мужчины дрожали, и проекция вот-вот должна была рассыпаться.

В зале повисла тишина. Все видели: ещё немного — и свидетель умрёт, так и не показав главного.

И тут Окороков выпрямился. Он обернулся не к судье, а к самому залу.

— Я прошу помощи у суда. Игнатий Петрович, я знаю, что здесь, среди публики, присутствует специалист из Центрального аппарата Управления магической безопасности Москвы. В силу особой важности данного свидетельства и попытки воздействия на правосудие, прошу привлечь его для оказания квалифицированной помощи.

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Центральный аппарат. Москва. Это означало, что дело уже не местного масштаба. Что из столицы прислали своего человека: наблюдать, контролировать или, возможно, саботировать. И Окороков только что публично назвал его, вытащив из тени.

Судья Игнатий Петрович колебался всего секунду, его взгляд метнулся вглубь зала, в тот самый «нейтральный» сектор, где сидели люди в слишком хороших, но неброских костюмах.

— Господин… представитель. Вы слышали просьбу обвинения. Готовы ли вы оказать содействие суду?

Все головы повернулись. Из третьего ряда, рядом с одной из массивных колонн, медленно поднялся мужчина лет сорока пяти, абсолютно неприметный. Лицо обычное, одежда — дорогой серый костюм столичного покроя. Никаких мундиров и знаков отличия.

— Старший ревизор Особого отдела ЦА УМБ, Платон Сергеевич Волков, — представился он. — Содействие судебному процессу входит в мои полномочия.

Его взгляд скользнул по измученному Михаилу Борисовичу, по бьющемуся в агонии Оракулу.

— Прямой доступ смертелен, — произнёс он с видом врача, ставящего диагноз. — Я могу стабилизировать состояние субъекта и создать более безопасный канал для визуализации последнего запроса, но риск для жизни свидетеля остаётся.

Он посмотрел на судью, словно ожидая подтверждения. Игнатий Петрович молча кивнул.

Волков снял перчатки и положил их в карман. Он не прикасался руками к Оракулу, а просто поднёс ладони к воздуху на расстоянии сантиметра от его висков.

Картинка в кристалле, которую Михаил Борисович едва удерживал, вдруг прояснилась. Из мути выделились контуры: встреча в городском саду на фоне античных статуй. Человек в длинном тёмном плаще, лицо скрыто искажающим полем, магической пеленой. Но теперь были видны детали.

Дорогая ткань сюртука, покрой, нехарактерный для провинции. И голос. Он всё ещё был искажён, но теперь угадывались эмоции:

— Чисто. Ожидаемо. Половина оплаты поступит на счёт. Вторая — после подтверждения исчезновения наследника.

Я включил интерфейс, внимательно вглядываясь в изображение и запоминая каждую деталь. Парк, деревья, тропинка, изображение античной статуи: мужчина с мечом, попирающий змея; неприметный угол здания. Интерфейс копировал детали, выделяя каждый фрагмент. Что-то до боли знакомое промелькнуло между кадрами, но что именно?..

— А теперь, — почти шёпотом, но с невероятной силой внушения сказал Волков, — лицо. Повернись.

Силуэт в воспоминании поплыл. Менталист высочайшего класса пытался перезаписать воспоминание, заставить развернуться. Оракул на стуле застонал, из его ушей потекла кровь. Блок сопротивлялся.

И вдруг, когда казалось, что всё вот-вот рухнет, силуэт слегка повернул голову. Не полностью. Всего на тридцать градусов. Этого хватило, чтобы в проекции мелькнул профиль. Чёткий подбородок, прямая линия носа, седой висок. Лица так и не было видно, оно оставалось в тени.

Волков резко отдёрнул руки. Его собственное лицо впервые выразило нечто кроме холодной сосредоточенности — удивление, смешанное с мгновенным, жёстким пониманием. В голове сразу промелькнула мысль, что заказчик был весьма известен в высших кругах.

— Достаточно, — сказал он сухо. — Дальнейшее давление уничтожит носителя.

Оракул откинулся на спинку стула, окончательно превратившись в живой труп. Но работа была сделана.

Судья ударил молотком.

— Допрос окончен! На основании представленных доказательств и показаний… — голос Игнатия Петровича был жёстким.

Он говорил, оперируя сухими юридическими терминами, долго и нудно. Половину фраз я пропустил мимо ушей, как и все присутствующие в зале. Женщина в розовом платье напряглась так, что веер в её руках громко затрещал. Неужели тайная поклонница Аверина?