Как только голова упала на подушку, я погрузился в глубокий сон без сновидений.

— Дима, вставай, — кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Да что же это такое⁈ Дима, проснись!

Я открыл глаза, ещё не до конца понимая, где нахожусь. Комната была залита солнечным светом. Надо мной склонился Степан. Лицо старика было серым, на лбу блестели капельки пота.

— Что случилось? — мгновенно приходя в себя, спросил я его.

— Фух, — утирая пот со лба и усаживаясь на край кровати, вздохнул Степан. — Я вас с виконтом уже битый час бужу. Вставай. На суд опоздаешь.

— На какой суд? — я взглянул на часы.

Стрелки показывали четверть восьмого. Я вскочил с кровати, натягивая помятые брюки. Мой новенький костюм был в поместье. Поэтому, не теряя времени, я ринулся к выходу.

— Погоди, Дима. Мне бы ещё к госпоже Эмилии заехать перед судом, — остановил старик.

Я машинально сунул ему приготовленную посылку.

— Она просила передать.

Степан схватил свёрток и осторожно его надорвал, разглядывая нежно-розовую ткань с рюшками.

— Так ты, что же, был вчера у неё? — хитро поглядывая на меня и пряча свёрток за спину, спросил слуга.

Я молча хмыкнул.

— И когда только успел, молодой проныра, — проворчал себе под нос Степан, направляясь в комнату Александра.

— Жду тебя возле портала через десять минут, — крикнул я вслед и быстрым шагом отправился умываться.

К моему удивлению, возле портала меня ждал ещё и Саша. Гладко выбритый, в чистой рубашке и аккуратно подогнанном жилете. Он выглядел как настоящий виконт. Лишь тень в глубине глаз выдавала внутреннее напряжение.

— А ты куда собрался? — удивлённо глядя на него, спросил я. — Тебе на суд нельзя.

— В имении вас подожду, — буркнул друг, поправляя манжеты. — Степан сказал, ты несёшься как угорелый. Новый костюм в особняке?

— Угу, — кивнул я, — а где слуга?

— Вон идёт, — махнул Аверин рукой, и из-за поворота вышел старик, с неизменной тростью в руках и свёртком.

Он был в своём лучшем сюртуке, а из нагрудного кармана гордо выглядывал уголок розового шёлкового платка. Увидев нас, Степан сурово кивнул.

— Ну что, стоять будем или дела делать? — проворчал он, но без привычной резкости.

Мы шагнули в портал, и уже через мгновение были в тихом утреннем особняке. В прихожей царила непривычная чистота и порядок.

Марфа уже встречала нас, держа наготове мой новый тёмно-синий сюртук.

— Без единой складки, барин, — произнесла она торжественным тоном.

Когда я был готов, женщина отступила на шаг, окинула меня критическим взглядом и одобрительно кивнула.

У парадного входа нас ждал строгий чёрный экипаж с имперским гербом на дверце, присланный Окороковым. Александр, проводив нас взглядом, остался на крыльце рядом с Марфой и Вениамином.

— Удачи, — коротко бросил он вслед.

Экипаж тронулся. Дорога до здания суда прошла в молчании. Степан, обычно спокойный при любых обстоятельствах, в этот раз заметно нервничал и всё потирал рукоятку трости.

Окороков ждал у служебного входа. Внешне он тоже выглядел собранным, но я заметил лёгкий тик в уголке глаз.

— Всё по плану, — сказал он, открывая дверь. — Судья благосклонен. Показания оформлены. Оракул и Сельдев доставлены под усиленным конвоем.

Нас провели в небольшую комнату для ожидания. Прохладная, пахнущая дорогим деревом. Интерфейс отсчитывал последние минуты.

[До начала заседания: 04 минуты 17 секунд]

— Я, пожалуй, пройдусь, — вдруг не выдержал Степан и направился к выходу.

Я не стал его останавливать. Возможно, у старика сдали нервы. Сколько они уже в бегах, полгода?

Наконец двери в судебный зал раскрылись, и он тут же начал заполняться гулом голосов, скрипом половиц и шелестом одежды. Светские стервятники, чиновничьи гиены и любопытные горожане заходили с противоположной стороны. Все они слетелись на зрелище, исход которого решит судьбу нескольких человек.

Я перешагнул порог, чувствуя, как сотни глаз впиваются в меня. Огляделся, выбрав место по ближе к выходу. Жёсткая дубовая скамья холодила спину.

В суде я был впервые, в прошлом мире тоже не довелось. Поэтому я с интересом разглядывал высокий потолок, потемневшие от времени стены, обшитые тяжёлыми панелями из тёмного дуба, которые поглощали свет и звук, создавая гнетущую атмосферу замкнутого пространства. Массивный стол под гербом империи. Места для подсудимых — клетка, обвитая толстыми металлическими прутьями, где уже находились четверо человек.

Двое наёмников из банды Оракула, Сельдев и сам Оракул, пускающий слюни. Время от времени он вздрагивал, что-то бормоча себе под нос.

В этот момент я почувствовал едва уловимое касание на периферии сознания. Обернулся, пытаясь найти источник. Незнакомые люди переговаривались между собой, поглядывая по сторонам. Высокая женщина в розовом платье, усыпанном рюшами, старательно прятала лицо за пышным веером. Молодой парнишка в потёртом камзоле испуганно смотрел на присяжных, придерживая папку с документами.

Взгляд пробежал дальше, заметив запыхавшегося мужичка в потрёпанной одежде и с густой шевелюрой, торчащей в разные стороны. Он диковато оглядывался по сторонам, изучая сидевших рядами присутствующих. Встретился взглядом со мной, и я сразу узнал Михаила Борисовича. Менталист из следственного отдела «Управления имперской безопасности».

Он быстро кивнул в знак приветствия, а потом, увидев Окорокова, бросился к нему.

Ясно. Для дачи показаний Оракулом требовался менталист. Вот откуда это чувство лёгкого сканирования.

[До начала заседания: 00 минут 03 секунды]

Глухой удар деревянного молотка заглушил все звуки в зале, призывая к тишине.

— Встать! Суд идёт! — прогремел голос пристава.

Все поднялись. Из дверей к судейскому столу вышел Игнатий Петрович Радыгин, председатель судебной палаты. Сухонький старичок в чёрной мантии. Он обвёл зал оценивающим взглядом и кивком разрешил всем сесть.

— Настоящим открывается слушание по делу виконта Александра Николаевича Аверина, обвиняемого в государственной измене, магическом терроризме и убийстве слуг империи, — его голос был сухим и чётким, без намёка на эмоцию. — Обвинение поддерживает старший следователь «Управления имперской безопасности» Алексей Николаевич Окороков. Господин Окороков, вам слово.

Окороков поднялся, сделал шаг вперёд, к ограждению, и начал говорить. Его голос, обычно усталый, теперь звучал как удар колокола — размеренно, неумолимо, заполняя собой каждый уголок зала.

— Ваша честь. Господа присяжные. Рассматриваемое дело — это не просто набор улик. Это картина преступления, нарисованная рукой самого преступника, чтобы скрыть другое, большее преступление. Моя задача сегодня — стереть ложную картину и показать вам истинную. И начну я с того, что должно было стать главным доказательством вины подсудимого…

Дальше Окороков говорил долго и витиевато. Каждое его слово стало похоже на скальпель, вскрывающий язву, под которой скрыта правда. Я даже зауважал толстяка. Не думал, что Алексей Николаевич может превратиться из уставшего циника в холодного, безжалостного архитектора фактов. Каждый аргумент был кирпичом в стене, и к концу его речи эта стена уже нависала над всем залом, готовая похоронить под собой любое сомнение.

Он вызывал одного свидетеля за другим, и каждый из них лишь ещё раз подтверждал правильность выводов Окорокова.

Показания Сельдева звучали как исповедь загнанного зверя. Обрывистые, полные самооправдания и животного страха. Он бормотал о «давлении со стороны», о том, что «вынужден кормить свою семью, запачкав руки кровью». Он не каялся, а оправдывался, и эта жалкая попытка выглядела отвратительнее любого раскаяния.

Одна фраза Окорокова — и слова Сельдева превратились в ещё один гвоздь, забитый в крышку собственного гроба.

Адвокат бандитов держался за голову, видя, как его защита распадается словно карточный домик.