— Ты в своём уме?

— А ты? — крикнула она.

И вот тут её прорвало окончательно.

— Ты в своём уме?! Ты понимаешь, что ты сделал? Я тебя к себе пустила! Я тебе про сокровенное рассказывала, про то, чего я боюсь, про то, как страшно одной и как хорошо, найти любимого человека ! Я тебе такое говорила, чего никому не говорила!

Она задохнулась.

— А ты сидел и слушал. И у тебя, оказывается, дом за городом. И свадьба через неделю. И кольцо ты уже заказал. Только не мне.

— Кольцо тебе!

Я почти заорал.

— Кать, кольцо тебе! Я его для тебя заказывал, я как раз сейчас звонил, чтобы...

И осёкся.

Потому что увидел её лицо.

Она смотрела на меня с таким усталым недоверием, что мне стало физически холодно.

— Игорь. — Она говорила очень медленно, будто объясняла ребёнку. — Ты месяц врал мне, кто ты такой. Снял квартиру.

Пауза.

— Почему я должна поверить хоть одному твоему слову сейчас?

Мне нечего было ответить.

Совсем нечего. Ни одного аргумента, ни одного доказательства. Всё, что я мог предъявить, было изготовлено моими же руками.

— Спроси у Серёги, — выдавил я. — Он подтвердит.

— У начальника твоей службы безопасности? — Она даже улыбнулась. — Который тебе подчиняется?

Я закрыл глаза.

Мат в три хода. И все три хода сделал я сам.

— Кать. — Я говорил тихо, потому что кричать было бессмысленно. — Никакой свадьбы с Патрисией нет и никогда не было. Это придумали два старика, которые решили, что у нас роман. Я узнал об этом сегодня утром, полчаса назад, и сразу пошёл к ней. А потом вернулся сюда и позвонил ювелиру.

— Как удачно всё сложилось- горько усмехнулась она

— Да, — согласился я. — Отвратительно удобно. Я понимаю, как это звучит.

Она молчала.

— Я вёл себя как последняя сволочь, — сказал я. — Всё, что ты сейчас сказала, — правда. И про проверку, и про декорацию, и про то, что я трус. Мне тридцать лет, у меня всё есть, и я побоялся сказать женщине правду. Потому что за три года видел только счетчики в глазах

Прям у всех счетчики, мой ты несчастный- зло сказал Катя

— Ты не обязана меня прощать, — продолжал я-Но понять попробуй

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

А потом сказала совсем тихо:

— Знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Не то, что ты богатый. И даже не то, что ты врал. — Она перехватила папки поудобнее. — Я ведь всё это время думала, что тебе со мной так же хорошо, как мне с тобой. Что мы вдвоём, на равных, два одиноких человека.

Она помолчала.

— А оказывается, я одна была на равных. А ты сверху. И смотрел, как я справлюсь.

Она открыла дверь.

— Кать!

— Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Пожалуйста, не иди за мной. Мне надо подумать.

— Ты вернёшься?

Она остановилась на пороге.

— Нет , Игорь.Ты еще хуже чем мой бывший.Тот хотя бы не притворялся

И вышла.

Я стоял посреди кабинета и слушал, как в приёмной стучат её каблуки. Как хлопает дверь. Как за окном шумит Москва, которой абсолютно всё равно.

Через десять минут в дверь постучали.

Курьер от ювелира. Молодой парнишка в кепке, с плоской бархатной коробочкой в руках.

— Игорь Валерьевич? Вам просили передать. Виктор Семёнович сказал, вы очень торопились.

— Спасибо, — сказал я и взял коробочку.

Расписался в бланке. Закрыл дверь.

Сел за стол.

Открыл.

Кольцо было красивое. Виктор не подвёл — белое золото, чистый камень, тонкая работа.

Я сидел, смотрел на него и думал о том, что за всю свою жизнь — обе жизни, если считать честно, — я ни разу не проиграл так глупо.

Не бандитам. Не государству. Не бирже.

Самому себе.

Я был настолько оглушён, что дальше всё пошло на сухом автомате.

В голове стоял гулкий вакуум, в котором сминались в одну гарь воспоминания, страх и запоздалая ярость. Перед глазами почему-то стояло безупречно накрашенное лицо Патрисии с её сытой ухмылкой.

Я хотел найти её и высказать всё, что думаю.

И понимал, что не имею права. Она-то как раз ни в чём не виновата. Она играла свою партию честно, по правилам своего мира, и даже предупредила меня открытым текстом.

Виноват был я один.

Я снял трубку и набрал Джона — нашего американского брокера, с которым мы работали ещё с того самого чёрного понедельника восемьдесят седьмого.

— Джон.

— О, Игорь! Как дела? — бодро отозвался знакомый голос с лёгким акцентом.

— Сколько у меня на личном счёте?

В трубке повисла тишина, слышалось только шуршание клавиш.

— Около пятидесяти миллионов. — Голос у него сразу насторожился. — Игорь, что случилось?

— Сколько времени нужно, чтобы продать весь портфель?

— Игорь, зачем...

— Сколько времени, Джон?

— Ну ты же сам всё знаешь, — растерянно отозвался он. — Закрыть позиции, дождаться расчётов, провести международный перевод через клиринг... Дней десять минимум. Да что у тебя стряслось?

— Хорошо. Другой вариант. — Я перевёл дыхание. — Мне не нужны деньги сегодня. Мне нужны бумаги. Официальное подтверждение, что я платёжеспособен на двадцать миллионов долларов. Обеспечение — мой портфель.

Пауза.

— А-а. — Джон явно выдохнул. — Вот это уже другой разговор. Гарантийное письмо от нашего банка под залог твоих бумаг я сделаю. Ликвидность у тебя отличная, вопросов не будет.

— За сколько?

— Часа за три. С печатью, с подписью управляющего, по всей форме. Отправлю факсом, оригинал курьером на следующей неделе. Этого хватит?

— Для переговоров хватит. Деньги понадобятся через месяц, не раньше.

— Тогда работаем. — Он помолчал. — Игорь. Ты хоть скажи: у тебя всё в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Но это не денежный вопрос.

Я положил трубку.

Кабинет снова погрузился в глухую тишину.

Дальше нужно было думать головой, а не тем местом, которое у меня сейчас работало вместо неё.

Итак.

Начнём с денег.

Дом Гарнье — это сто двадцать лет истории, три завода и хорошее имя. Уважаемая семейная компания. Оборот у них был приличный, лет за пять они зарабатывали примерно столько же, сколько у меня лежало на личном счёте в Нью-Йорке.

То есть по деньгам они нам были не нужны вообще. Ни в каком виде. Мы могли купить их целиком вместе с погребами, виноградниками и родовым замком, если он у них был.

Так что дело было не в деньгах.

Пётр Васильевич с Аркадием прекрасно понимали то, чего не понимал никто больше.

Наша беда была не в нехватке средств. Наша беда была в том, что эти средства некуда девать.

Держать в России миллионы долларов в девяносто восьмом — всё равно что ходить по улице с открытым чемоданом. Заметят обязательно.. И тогда либо делись, либо садись, либо беги.

Чекисты бывшими не бывают. Оба моих партнёра знали эту механику изнутри, потому что сами тридцать лет её и обслуживали. И оба видели то же, что и я: год-два, максимум три — и в стране начнут наводить порядок. И первое, что при этом делают, — считают, у кого сколько.

Вот от чего я и тормозил.

Все последние годы я держал себя за руку. Резал масштаб, дробил структуры, отказывался от сделок, которые сами шли в карман. Не потому, что не умел — а потому, что боялся высунуться. Слишком много денег для одного человека в стране, где всё это можно отобрать одним росчерком.

А они это видели.

И оба понимали простую вещь: если у нас появляется европейское плечо — старая уважаемая семейная фирма, чужая юрисдикция, легальный трансграничный оборот, — то тормоз можно снимать.

Тогда деньги перестают быть уликой. Они становятся оборотом.

Тогда можно наконец развернуться на полную и делать то, ради чего всё затевалось: заходить в активы, покупать заводы, строить сеть — не оглядываясь и не пряча концы. Потому что у нас будет то, чего в России тогда не было ни у кого: чистая, объяснимая, документально безупречная причина, откуда взялись деньги.

Вот что они покупали. Не имя, не сбыт и не кредитные линии.