— Господи, Пахомов. Вы наконец заметили.

— Что?

— Я две недели даю вам понять, а вы наконец заметили. — Она вытерла уголок глаза. — Знаете, я даже начала думать, что вы притворяетесь.

— Я не...

— Ну а что тут страшного? — Она чуть склонила голову набок и посмотрела на меня уже без всякого смеха. — Давайте на минуту представим. Просто представим, ладно?

Она сделала шаг ближе.

— Вы умный. По-настоящему умный, а не как эти ваши — с золотыми цепями и мерседесами. Вы дрались за своих рабочих, когда вам это было невыгодно. Вы бросили переговоры и уехали к дочери. Я такого, если честно, ещё не видела.

— Патрисия...

— Дайте договорить. — Она подняла ладонь. — Вы мне нравитесь, Игорь. Правда нравитесь, и я не вижу смысла это скрывать, французы вообще не понимают, зачем такое скрывают.

Пауза.

— Представьте на секунду, как это могло бы быть. У вас производство и хватка, у нас имя, сбыт и вся Европа. Вы приезжаете в Лион, я приезжаю сюда. Дочь ваша учится во французской школе, она ведь уже говорит по-французски, я слышала. Через десять лет мы вдвоём держим рынок от Урала до Атлантики.

Она произнесла это ровно, спокойно и на удивление буднично.

— И знаете, что самое смешное? Мы были бы хорошей парой. Не из-за постели. Из-за того, что нам было бы о чём разговаривать по вечерам. Вы понимаете, как редко это бывает?

Я смотрел на неё и молчал.

Потому что она была права. Абсолютно во всём.

И она сейчас не соблазняет. Она докладывает. Спокойно, по пунктам, как на совете директоров.

— Патрисия, — сказал я. — Ответьте мне на один вопрос. Только честно.

— Попробую.

— Это ваша идея или его?

Она не ответила сразу.

Отвернулась к окну, за которым сеял мелкий дождь, и с минуту молча смотрела на серую Москву.

— А это важно? — наконец спросила она.

— Мне — да.

— Хорошо. — Она повернулась. — Его.

И вот тут с неё будто сняли лак.

— Деду семьдесят восемь. У него два сына, и оба, по его мнению, ничтожества: один живёт на дивиденды в Ницце, второй пишет книги о вине. Дело он им не оставит, он мне это сказал прямым текстом ещё в апреле. — Она усмехнулась. — А я, при всех моих дипломах, женщина. И для его партнёров этого достаточно, чтобы не воспринимать меня всерьёз. Ему нужен человек рядом со мной. Мужчина, который умеет считать и который не проест наследство за пять лет.

— И он выбрал меня.

— Он выбрал вас на второй день переговоров. — Она пожала плечом. — Я тогда ещё сопротивлялась. Говорила: дедушка, ты в своём уме, это Россия, они там все бандиты. А он сказал: посмотри, как он дерётся. Такие не предают.

— Мило.

— Вы не понимаете. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Это не каприз. Это распоряжение. У меня нет своих денег, Игорь. Есть зарплата и доверенность. Всё, что у меня будет через два года, зависит от одного старика с блокнотом. И он ждёт результата.

Она помолчала.

— Так что нет, я не влюблённая идиотка, которая бегает за русским коммерсантом. Я исполняю. И, между прочим, исполняю плохо, потому что вы две недели вежливо делаете вид, что ничего не замечаете.

— И что вы ему докладывали всё это время?

Патрисия чуть улыбнулась. Одними губами.

— А как вы думаете?

— Что всё прекрасно.

— Что всё идёт превосходно, — поправила она. — Что вы серьёзный человек, что мы отлично понимаем друг друга и что торопить события не следует.

— Врали.

— Врала, — согласилась она без всякого смущения. — Две недели подряд. И, поверьте, мне это нравится не больше, чем вам.

Она подошла ближе и понизила голос.

— А теперь послушайте меня, Пахомов. Раз уж у нас сегодня вечер откровенности. Я вам предлагаю не постель и не любовь. Я вам предлагаю сделку. Хорошую, честную и, если угодно, взаимовыгодную. Мы оба взрослые люди и оба прекрасно понимаем, как устроены такие браки. Через год вы будете жить как хотите и с кем хотите, я не стану вам мешать. Но у вас будет Европа, а у меня — дело.

— А любовь?

— А любовь, — сказала она, — обычно приходит позже. Или не приходит вовсе. Но она никогда не была обязательным условием.

Я стоял в пустом коридоре, среди декоративных пальм, и думал о том, что в её словах нет ни одной глупости.

Всё разумно. Всё выгодно. Всё просчитано на десять лет вперёд.

И всё абсолютно мертво.

— Патрисия, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Она вам дороже.

Я вздрогнул.

— Что?

— Не считайте меня дурой, Игорь. — Патрисия впервые посмотрела на меня почти с жалостью. — Вы каждый вечер исчезаете ровно в семь. Вы за две недели ни разу не остались на ужин. И у вас лицо меняется, когда звонит телефон.

— Да, у меня есть другая женщина. И я её люблю.

— Люблю, — повторила Патрисия и пожала плечами. — Игорь, во Франции любовница — это нормально. Люди веками так живут и прекрасно себя чувствуют. Никто никого не мучает вопросами.

— Она не любовница.

— Тем более. — Она чуть склонила голову. — Но дело и деньги — это не любовь. Это разные комнаты в одном доме, и путать их не стоит, иначе не останется ни того ни другого.

— Патрисия...

— Нет, вы мне вот что скажите. — Она посмотрела на меня внимательно. — Что она может вам дать? Я спрашиваю без всякого яда, я правда хочу понять. У вас есть деньги, есть охрана, есть дом. Что она добавляет?

Я молчал.

Потому что ответить надо было честно, а честный ответ звучал по-детски.

Она добавляет то, что вечером кто-то ждёт. Что можно снять пиджак и не думать. Что тебя называют по имени, а не по имени-отчеству.

Как это объяснить женщине, которая считает на десять лет вперёд, я не знал.

— А теперь посмотрите, что могу дать я, — спокойно продолжила Патрисия. — Рынок. Имя, которому сто двадцать лет. Кредитные линии, которых вам здесь не дадут ни при каких обстоятельствах. И партнёра, с которым можно говорить о деле, не объясняя азов.

Она поправила рукав безупречного кремового жакета.

— Ваша беда не в том, что у вас есть женщина, Игорь. Ваша беда в том, что вы её боитесь.

— Не понял.

— Всё вы поняли.

Она пошла к двери и уже у самой ручки обернулась.

— Иначе она давно знала бы, кто вы такой. А она, судя по всему, не знает.

Дверь за ней закрылась мягко, без всякого стука.

А я остался стоять в пустом коридоре среди декоративных пальм.

И очень отчётливо понимал: со мной только что разговаривал профессионал, который за пять минут вытащил из меня всё, что ему было нужно

А я остался стоять в коридоре и очень отчётливо понимал: сейчас со мной разговаривал профессионал, который за пять минут выяснил обо мне всё.

Я вернулся в свой кабинет, наглухо закрыл дверь и несколько секунд просто стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна. Слова Патриции до сих пор звенели в ушах, но главную мысль я усвоил чётко: хватит тянуть резину. Вся эта дурацкая ложь могла рухнуть в один миг и похоронить то единственное настоящее, что у меня появилось. Я понял, что боюсь потерять Катю.

Уже через минуту я сидел за столом и судорожно набирал номер старого знакомого ювелира.

— Привет, Виктор, — выдохнул я в трубку, едва он ответил. — Выручай. Мне срочно нужно кольцо. Настоящее, красивое, эксклюзивное. Я хочу сделать предложение.

— Ого, Пахомов, вот это поворот! — хохотнул Эд на том конце провода. — Наконец-то ты решился. Без проблем, сделаем всё в лучшем виде, бриллиант подберём чистейший. Ты мне лучше прямо сейчас главное скажи, чтобы я заготовку взял... Какой у неё размер пальца?

Я замер. Рука с телефоном мгновенно одеревенела, а слова застряли в горле.

— Э-э-э... — выдавил я, почувствовав, как мозг окончательно заходит в тупик.

— Алло, Игорь, ты слышишь меня? — переспросил Эд. — Размер, говорю, какой? Пятнадцать с половиной? Шестнадцать?

Я завис. В голове проносились сотни деталей: как я держал Катю за руку, как гладил её тонкие пальцы под фонарём, как переплетал свои ладони с её... Но размер?! Я понятия не имел, как перевести эту нежную изящность в сухие ювелирные миллиметры.