Умница, подумал я. Даже не соврал.

Действительно, никаких объективных причин у Олега нет. Есть только его поставщики, которые всё поняли раньше телевизора.

— Но ходят слухи, — вставил ведущий, — что в самом правительстве обсуждается возможность технического дефолта по государственным бумагам...

— Абсурд! — Эксперт даже приподнялся в кресле. — Говорить о дефолте государства с таким ресурсом, с таким сырьевым потенциалом, с поддержкой мировых финансовых институтов — это либо некомпетентность, либо откровенное вредительство. Россия на дефолт не пойдёт. Это исключено. Рубль был, есть и останется твёрдой, надёжной валютой.

Я выключил телевизор. Экран погас .

Вот же сволочь.

Хотя... а что он мог сказать?

Правду он сказать не мог. Если бы этот человек сейчас с экрана произнёс: «Граждане, всё кончено, снимайте деньги и покупайте что успеете», — страна встала бы у банков в тот же вечер, а двери снесли бы к ночи. И рухнуло бы не через три недели, а немедленно.

Так что врал он вынужденно.

И это, если разобраться, самое поганое.

Потому что вынужденная ложь спасает не Нину Петровну. Она покупает время. Ровно то время, которое нужно людям в таких же костюмах.

И самое отвратительное, что формально он не соврал ни разу. «Мы не видим оснований». «Правительство подтверждает». «Фундаментальных предпосылок нет». Через месяц он выйдет в такую же студию и скажет, что ситуация развивалась стремительно и предвидеть её не мог никто.

И ему поверят.

Потому что кому ещё верить как не телевизору..

Марина появилась через час. Вошла тихо, прикрыла за собой тяжёлую дверь и села на стул напротив кровати.

— Ну, как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил я, прокашлявшись. — А ты как?

Она едва качнула головой.

— А кто из нас тут врач? «Нормально»... Я, вообще-то, пришла тебя смотреть, а не беседовать.

Ну да, конечно, подумал я. И в отдельную палату перевела исключительно из врачебного долга.

— Извините, доктор, не сообразил, — сказал я вслух. — Трусы сразу снимать или пока разговором обойдёмся?

Марина тихо рассмеялась

— Каким был, таким и остался. Язва. — Она уже открывала папку. — Трусы не надо. Рубашку сними и штанины подтяни до колен. У тебя было тяжёлое отравление, и я обязана исключить кое-что похуже. Начало у ботулизма похожее, а ты при поступлении жаловался на двоение в глазах. Поэтому смотрю неврологию. Ложись ровно.

Я расстегнул больничную рубаху и закатал штанины. Марина придвинула стул, достала из кармана халата фонарик и молоточек.

— Смотри мне прямо в глаза. За светом следи, головой не крути.

Она наклонилась близко. Расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких сантиметров, и я невольно затаил дыхание.

Вблизи было видно каждую мелочь: тонкую сетку веснушек у переносицы, светлый пушок на щеке, как подрагивают тёмные ресницы. И пахло от неё не только больничным антисептиком. Под ним держался тот самый запах — яблочное мыло, лёгкие духи, свежесть, — который я помнил с восемьдесят шестого года.

— Двоится сейчас? — спросила она, водя фонариком.

— Нет.

— Глотать больно? Голос не сел? Сухо во рту?

— Сухо. Но это, наверное, от капельниц.

— Разберёмся.

Она взяла меня за подбородок, поворачивая голову, потом стала проверять рефлексы. Пальцы были прохладные, сухие и очень аккуратные. Постучала молоточком под коленом — нога слабо дёрнулась. Локти, затем рукояткой по стопе.

— Рефлексы вялые, но всё на месте, — тихо сказала она, чуть нахмурившись. — Слабость от обезвоживания и потери солей. Ботулизма нет, можно выдохнуть. Через неделю будешь как новый.

И снова наклонилась к самому лицу, чтобы посмотреть зрачки вблизи. Её дыхание коснулось моей щеки.

Я смотрел на неё и в груди поднималось тепло.

Ничего не прошло. Ничего.

Всё то, что я одиннадцать лет считал похороненным, погребённым под деньгами, разъездами, смертями и целой другой жизнью, лежало внутри нетронутым. Просто ждало.

И в ту же секунду в голове полыхнул злой, пристальный взгляд Лены. И её фраза прот Лисенка.

Я отстранился от её рук и отвернулся к окну. Сердце колотилось так, что было слышно, наверное, и ей.

Потому что то, что я сейчас почувствовал, было предательством.

Марина замерла с молоточком в руке.

В палате повисла тишина.

-Что случилось ?-подняла она брови

-Ничего,голова закружилась- соврал я

— Хорошо , тогла я закончила, — сказала она и убрала молоточек в карман.

Я потянулся за рубашкой. Она поправила халат и села.

— Игорь, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вас привезли в старой, грязной одежде, от обоих разило. Отравление явное, рыба или консервы. — Она помолчала. — Может, это и не моё дело. Но ты совсем не похож на человека, который так живёт. Стрижка, кожа, зубы, мышцы. На тебя посмотреть — хоть на плакат.

— И?

— А у твоего друга истощение и тяжёлый авитаминоз. — Она говорила ровно, по-врачебному. — Печень посажена. Дёсны кровят, кожа шелушится, ногти слоятся. Я такое сейчас каждый день вижу, привыкла уже. Он тебя вытащил, довёз, дотащил на себе — и потерял сознание в приёмном покое. У него организм на пределе, понимаешь?

Я молчал и смотрел в пол.

Что я мог ей сказать?

Что я приехал из Москвы, где спортзал, нормальная еда и врачи по звонку? Что мой организм — это просто вопрос денег, и больше ничего?

А Вовка остался здесь.

Его завод стоит с зимы. Не работает — стоит. Зарплату не платят с февраля, а последние два раза выдали продукцией: сначала кастрюлями, потом насосами. И мужики торговали этими кастрюлями на рынке сами, стоя рядом с бабками, продающими укроп.

Уволиться он не может. Не потому, что держится за место, — идти некуда, в городе везде то же самое. А пока числишься, есть надежда, что долг всё-таки отдадут. Отдадут ведь когда-нибудь? Вот на этом «когда-нибудь» полстраны и просидело три года.

Живут они с женой её зарплатой из поликлиники, которую тоже задерживают, огородом да тёщиными курами. Мясо по праздникам. Фрукты по праздникам. Овощи свои, картошка своя, соленья свои. Витамины? Аптека сейчас дороже мяса, кто их покупает.

И водка. Куда без неё. Пьют не от радости — пьют, потому что вечером надо чем-то заглушить мысль, что завтра будет ровно то же самое.

Вот и вся арифметика. Мужику двадцать девять лет, а печень как у пятидесятилетнего, дёсны кровят и волосы лезут.

Он мне жизнь спас. Дотащил на себе, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось.

— Он рабочий, — сказал я наконец. — Мой одноклассник. Завод стоит, зарплату не платят с зимы.

Марина кивнула — без всякого удивления. Она это слышала по десять раз на дню.

— Понятно. Я так и подумала.

Пауза.

— Значит, ты не с завода.

— Нет, — я покачал головой.

Марина помешкала, поправила краешек халата и, не поднимая глаз, сказала:

— Когда ты лежал в бреду, ты всё время звал какую-то Алису. Ты извини, я не лезу не всвоё дело. Просто девочки на посту слышали и мне сказали. Мы ведь про тебя вообще ничего не знали.

Я смотрел на неё, и внутри поднималась тёплая, грустная волна.

Эх, Маринка.

Ей отчаянно хотелось узнать про меня всё, и я прекрасно её понимал. Первая любовь никуда не исчезает, сколько бы лет ни прошло. Её можно завалить сверху временем, деньгами, чужими судьбами, взрослыми проблемами — она всё равно лежит там, внизу, целая и не выцветшая.

Рассказывать ей всё я не хотел.

А врать не хотел тем более. Не ей.

— Алиса — моя дочь, — сказал я. — Ей девять.

Марина кивнула. Медленно, чуть заметно.

— Красивое имя.

— Она сейчас у бабушки.

Пауза. Марина смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и я видел, что она собирается с духом. Вопрос этот она держала в себе, наверное, с самого утреннего обхода.

— А мать?