Я смотрел на Марину и считал в уме. Сколько ей сейчас? Тридцать один. А дашь двадцать три, не больше. Накрахмаленный белый халат, собранные волосы, строгий дежурно-врачебный взгляд. Весь положенный медицинский официоз при ней.

А глаза те же. Как была девчонкой, так и осталась.

Встретившись со мной взглядом, она остановилась. На короткое мгновение её глаза распахнулись, в них мелькнуло узнавание — и тут же губы тронула тонкая, горькая усмешка.

— Записывайте данные больного, — произнесла она медленно, не отрывая от меня взгляда. — Пахомов Игорь Валерьевич, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Проживает в городе Москве.

Медсестра за её спиной торопливо застрочила в карте.

Марина чуть прищурилась.

— Я ведь ничего не путаю, Игорь Валерьевич? Или вы уже вернулись в Хабаровск насовсем?

Она выдержала паузу и неспешно оглядела меня с ног до головы, отмечая каждую деталь — руки, лицо, часы на тумбочке.

— Да и нет на бича, пожалуй, не похож. Вполне здоров, ухожен и даже спортивен. Ну, как дела? Привет из прошлого.

— Всё хорошо, Марина Николаевна, — прохрипел я сухими губами, стараясь выдержать её взгляд. — Вот... решил вас навестить. Прошу прощения за вид.

— Вид у вас вполне сносный — Сарказм был лёгкий, но за ним отчётливо тянулось что-то другое. — Ничего, выздоравливаете. Организм крепкий.

Она повернулась к медсестре и произнесла всё тем же ровным рабочим тоном:

— Больного переведите в одиночную палату. И там же поставьте капельницу.

Медсестра удивлённо подняла на неё глаза — видимо, одиночные палаты тут кому попало не раздавали, — но спорить не стала и коротко кивнула.

А Марина ещё раз посмотрела на меня. Долго, внимательно, без всякой улыбки.

Потом развернулась и вышла.

Через час меня перевели в отдельную палату. После общего отделения условия казались курортными: свежее бельё, никелированная кровать с нормальным матрасом, тумбочка, электрочайник и — главное достояние местной роскоши — цветной телевизор на кронштейне под потолком.

Трясти перестало, осталась только дикая слабость в мышцах и сушняк. Я кое-как улёгся на подушках, взял пульт и включил телевизор.

Шёл дневной эфир, какая-то экономическая программа. В студии, в безупречном тёмно-синем костюме и белоснежной рубашке, сидел солидный мужчина — представитель одного из крупных московских банков, эксперт, консультант при правительстве. Лицо у него выражало такую железобетонную уверенность в завтрашнем дне, что неискушённому человеку сразу хотелось пойти и обнять его.

— ...И в последние недели мы наблюдаем в прессе, я бы сказал, нездоровое нагнетание, — говорил он ровным бархатным баритоном. — Отдельные издания тиражируют слухи о неизбежном обвале и катастрофической девальвации. Я ответственно заявляю: фундаментальных оснований для подобных сценариев мы не видим.

Ведущий в тонких очках кивнул:

— Но согласитесь, Виктор Аркадьевич, повод для беспокойства у людей есть. В обменниках Москвы, Петербурга и в регионах очереди. Люди снимают рублёвые вклады. Ставки на межбанке ушли в небо, доходность по ГКО перевалила за сто процентов годовых, а в отдельные дни бумаги торговались и под полтораста. Разве это не признак глубочайшего кризиса?

— Проблема не в экономике, Анатолий. Проблема в психологии и в элементарной финансовой неграмотности. — Банкир мягко развёл руками с золотыми запонками. — Что такое ГКО? Это обязательства государства, обеспеченные всем, чем государство располагает. И правительство, и Центральный банк неоднократно подтверждали: по своим обязательствам страна отвечает всегда. Высокая доходность? Это следствие жёсткой денежной политики, направленной на подавление инфляции. Для граждан и инвесторов это, между прочим, возможность заработать.

Я смотрел на этот гладкий холёный лоб и чувствовал, как поднимается глухая злость.

Складно поёшь, сволочь. Ты же не хуже меня знаешь, что Минфин уже не в состоянии обслуживать эту пирамиду: новые выпуски идут только на то, чтобы гасить старые, и занимать приходится всё дороже с каждой неделей. Ещё месяц назад вы на закрытых совещаниях считали, на сколько недель хватит резервов. А сейчас сидишь перед камерой и зазываешь последних.

— Что касается курса. — Банкир чуть подался вперёд. — Центральный банк уверенно удерживает валютный коридор, и оснований для его пересмотра мы не видим. Кредит Международного валютного фонда — первый транш почти в пять миллиардов долларов уже поступил — полностью закрывает текущие потребности бюджета и гарантирует устойчивость национальной валюты.

Вот тут я едва не рассмеялся вслух.

Транш поступил, правда. Только куда он делся, знали немногие. Эти деньги не пошли ни в бюджет, ни на зарплаты бюджетникам. Они утекли туда же, куда утекало всё: на выкуп ГКО у тех, кто успел сориентироваться, и на поддержку курса, который ЦБ жёг в обменниках день за днём. Пять миллиардов растворились за считаные недели, как вода в песке. Резервов оставалось на несколько недель торговли.

И он это знал.

В студии раздался звонок — в эфир вывели телезрительницу. Из динамика послышался дребезжащий, уставший женский голос:

— Здравствуйте... Это Нина Петровна из Воронежа. Вы извините, но мы тут все в страхе сидим. У нас с мужем на книжке в Сбербанке тридцать тысяч рублей скопилось. Сыну на квартиру хотели добавить, он осенью женится. А сосед говорит: бегите, снимайте всё, покупайте доллары, а то завтра рубль обесценится и останетесь ни с чем. Подскажите, миленькие, что делать-то? Бежать в обменник?

Ведущий посмотрел на эксперта. Тот покровительственно, с тёплой отеческой улыбкой качнул головой:

— Уважаемая Нина Петровна! Отвечу вам прямо и откровенно: не поддавайтесь на провокации. Если вы сейчас побежите в обменный пункт, вы потеряете деньги просто на марже, на разнице между покупкой и продажей. Спекулянты в обменниках только и ждут испуганных граждан. Курс искусственно взвинчивается паникёрами. Держите ваши сбережения в рублях, в надёжных банках: рублёвый вклад сегодня даёт такой процент, который с лихвой перекрывает любую инфляцию. Государство гарантирует сохранность ваших средств. Поверьте моему опыту: те, кто сегодня судорожно скупает доллары по завышенному курсу, уже через месяц окажутся в убытке, когда ситуация стабилизируется.

Я закрыл глаза.

Вот она, изнанка этого времени.

Нине Петровне из Воронежа с экрана, с отеческой улыбкой, объясняют, что не надо забирать тридцать тысяч из сберкассы. И объясняют не по глупости. Потому что если Нина Петровна и миллионы таких же Нин Петровн завтра побегут в сберкассы и обменники, система рухнет не через три недели, а сегодня вечером.

А так у них есть время.

Есть несколько недель, чтобы сбросить рублёвые бумаги, конвертировать всё, что можно, по официальному курсу около шести двадцати и вывести деньги на Кипр, в Швейцарию, в Лихтенштейн.

Нина Петровна останется со своими тридцатью тысячами, которые превратятся в труху. В пыль, на которую сыну не купить и холодильника, не то что квартиру.

А Виктор Аркадьевич переведёт свои комиссии во франки и купит очередной дом на побережье.

На экране включили следующий звонок.

— Алло! Меня зовут Олег, у нас небольшой бизнес, оптовая торговля стройматериалами. Поставщики третий день отказываются отпускать товар за рубли! Требуют или прямой расчёт в долларах, или привязку к курсу на день оплаты плюс двадцать процентов сверху! Говорят прямым текстом: рублю конец. Как нам работать в таких условиях?

Банкир нахмурился и принял строгий, праведно-возмущённый вид:

— Это прямое нарушение законодательства Российской Федерации. Рубль является единственным законным платёжным средством на территории страны. Я бы настоятельно рекомендовал правоохранительным органам и налоговой инспекции обратить пристальное внимание на таких «поставщиков». Это чистейшей воды спекуляция и раскачивание лодки. Никаких объективных причин для ультиматумов в долларах не существует, инфляция под контролем правительства и Центрального банка. А все разговоры о девальвации — политический заказ, попытка дестабилизировать обстановку.