— Например? — спросил я, отправляя в рот первую вилку салата.

Несмотря на то, что Аркадий уже был заметно подшофе, говорил он связно, чётко и веско. По всему было видно, что мои заметки он прочитал далеко не один раз и буквально вгрызался в каждую строчку.

— Вот там, где ты пишешь о внедрении на первом этапе — то есть прямо сейчас — своих людей на ключевые посты. Ты указываешь: главный инженер, сбыт и снабжение. А впоследствии — и главного бухгалтера.

— Наоборот, — мягко поправил его я. — Бухгалтера — сразу, в первую очередь. А инженера — уже со временем, когда производство начнет буксовать на рельсах новой экономики.

Аркадий замер, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Вот же... Ты можешь толком объяснить, почему именно так?

Я посмотрел на него и мысленно усмехнулся. Как ему объяснить? Ведь не расскажешь же этим двоим, что в своей прошлой жизни — там, в сумасшедших девяностых (понятно, не в Москве, а далеко на периферии) — я лично, собственными руками дважды участвовал в переходе предприятий на рыночные рельсы. И оба раза мы набивали такие синяки, что память о них осталась на всю жизнь.

В первый раз всё было классически. Человек, который тогда создал нашу команду, решил зайти через реорганизацию. Мы открыли кооператив, который штамповал обычную тару — коробки, ящики, упаковку под продукцию огромного государственного завода. И продавали мы эту копеечную тару родному заводу в тридорога, фактически выкачивая из него государственные деньги в наш частный карман. Да, схема была нечестной, серой, но такие были времена. Зато рабочим в своём кооперативе мы платили шикарные по тем временам зарплаты. Мы показывали им и всем вокруг: смотрите, вот так надо работать! Это был первый, сытый и дерзкий опыт.

А вот во второй раз мы крупно, с треском проиграли.

Это случилось позже, когда пошла ваучерная приватизация. Мы по дешёвке скупали у рабочих ваучеры, собрали приличный пакет акций и вошли в управление заводом. Наш тогдашний босс был идеалистом — он искренне, по-настоящему хотел расширить и развить производство, поднять завод с колен. Но он проиграл. И проиграл именно из-за катастрофической некомпетентности в вопросах сбыта, маркетинга и снабжения. Я тогда был совсем зелёным пацаном, отвечал за снабжение только в части кооператива , и старые зубры меня, конечно, не слушали. В итоге нас просто сожрали. Наш пакет акций разбавили через хитрые допэмиссии, босса сместили с должности генерального директора, а сам завод новые владельцы банально распродали по частям. Распилили на металлолом всё, что могли, оставив от некогда мощного предприятия пустые, гулкие цеха.

Этот горький урок я усвоил намертво: если ты не контролируешь финансовые потоки, снабжение и сбыт — ты никто. Тебя умножат на ноль при первом же шухере, какими бы благими ни были твои намерения, а инженер это важно.но не в девяностые

Я спокойно закончил с салатом, аккуратно положил себе на тарелку пару ломтиков мясной нарезки и щедро мазнул их ядрёной, вышибающей слезу советской горчицей из соусника. Отправил кусок в рот, прожевал, дождался, пока приятная острота ударит в нос, запил глотком холодного чешского пива и только после этого откинулся на спинку стула.

— Всё просто, Аркадий, — заговорил я, понизив голос. — Если мы прямо сейчас внедрим своих людей в снабжение и сбыт, мы полностью зациклим на себе все материальные и денежные потоки. Бухгалтер сверху всё это дело прикроет и правильно проведёт по бумагам. А впоследствии, когда вся эта советская система начнёт рушиться и мы станем переводить предприятие на новые, рыночные рельсы, нам не придётся менять коней на переправе. У нас уже будет готовый, преданный костяк, который знает всю изнанку. Нам не нужно будет метаться в панике и искать надёжных людей со стороны, проверяя их на вшивость. Мы просто повернём рубильник — и система заработает на нас.

— Хорошо... — нарушил молчание Пётр Васильевич. Он медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло одобрение профессионала, оценившего масштаб комбинации. — Логично мыслишь, Пахомов. Продолжай.

— Ну, в общем-то, по этой части всё пока, — пожал я плечами.

Аркадий, нахмурившись, повертел в руках пустую рюмку. Было видно, что алкоголь уже шумит в его голове, но мозг продолжал лихорадочно работать. Мои записи явно не давали ему покоя.

— Слушай, Пахомов, — подался он вперёд, понизив голос и бросив быстрый взгляд по сторонам. — Положим, с кадрами понятно. Но вот всё остальное в твоих бумагах... Что это вообще за хрень? Что за «ваучеры» какие-то, какая «скупка»? Кооператив — это я ещё примерно понимаю, сейчас про них на каждом углу треплются, но у тебя это выглядит как какой-то узаконенный грабёж. И главное: а где во всей этой схеме ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности)? Где государство, милиция? Где закон, в конце концов? Ты пишешь так, будто огромные заводы можно будет просто забрать в карман, и никто за это не посадит. Это же расстрельные статьи!

Я снова отпил холодного чешского пива и краем глаза увидел, как к нашему столику бесшумно подходит официант. Он ловко, без единого лишнего звука поставил передо мной глубокую тарелку с исходящим ароматным паром чешским супом. Густой чесночно-мясной дух мгновенно перебил витавший над столом запах табачного дыма.

— Желаете ещё пива? — деликатно склонился официант, заметив мой пустеющий бокал.

Я молча кивнул, и парень так же бесшумно растворился в глубине Зимнего сада.

Я взял ложку, помешал суп, глядя на золотистые кружочки жира и хрустящие гренки, и повернулся к Аркадию. Надо было объяснить ему всё на пальцах, используя те параллели с западной экономикой, в которой он хоть что-то смыслил. Аркадий ведь считался спецом по заграничным рынкам, читал умные учебники, но совершенно не представлял, что произойдёт, когда эти книжные теории лоб в лоб столкнутся с дикой, голодной советской реальностью.

— Аркадий, ты ведь у нас знаток капстран, — негромко начал я. — Скажи мне, как в той же Америке покупают корпорации? Через биржу, верно? Покупают акции, следят за котировками, договариваются с советом директоров. Всё чинно, благородно, под присмотром государственных комиссий и кучи законов. Так?

Аркадий кивнул, соглашаясь.

— Так вот, забудь, — обрубил я. — В девяностые у нас будет капитализм со звериным лицом. Никакого Уолл-стрит. Представь себе, что огромный, неповоротливый государственный мастодонт — ну, скажем, завод, на котором работают десятки тысяч человек, — внезапно лишается хозяина. Государство умывает руки, потому что казна пуста, а чиновники наверху заняты дележом портфелей. И тогда это самое государство решает провести «честную приватизацию». Они напечатают миллионы бумажек — те самые ваучеры. И раздадут людям, заявив: «Вот вам ваша доля общенародной собственности. Каждый этот квиток равен доле в великой стране».

Я усмехнулся, зачерпнул ложку горячего супа и продолжил:

— А теперь представь суровую реальность. Зарплаты на заводах не платят по полгода. Жрать людям нечего. В магазинах пусто. И тут появляемся мы. Приходим к работяге на проходной и говорим: «Слышь, мужик. Зачем тебе эта бумажка? Ты её на хлеб не намажешь и в суп не покрошишь. На тебе бутылку водки и мешок картошки, а бумажку отдай нам». Как думаешь, отдаст?

— Отдаст?, — тихо, как-то заворожённо спросил Аркадий, даже забыв пригубить свою рюмку.

— Ещё как отдаст. И перекрестится от радости. Мы скупим эти ваучеры миллионами за бесценок, принесём мешками на аукцион и заберём контрольный пакет акций гигантского предприятия за стоимость пары ящиков водки. Это и есть скупка.

— А закон? ОБХСС? — Аркадий всё ещё отчаянно цеплялся за советские догмы.

— А закона не будет, — отрезал я, запивая суп свежим, только что принесённым пивом. Всё-таки дефицит действительно учил получать чистый кайф от мелочей — пиво было божественным. — Вернее, закон будет писаться под тех, у кого окажутся эти самые мешки с ваучерами и деньгами. ОБХСС просто упразднят за ненадобностью, а половина их оперативников пойдёт работать в наши же частные службы безопасности, потому что на государственную зарплату в девяностые нельзя будет купить даже пачку сигарет. Милиция станет охранять тех, кто ей платит.