Он помолчал.

— Аркашу это, знаешь ли, зацепило. Крепко. Так что собирайся. Ждём.

Короткие гудки.

Я постоял секунду, глядя на трубку.

Ну вот. Хоть какая-то живая душа позвала. Пусть по делу, пусть эти двое старых лисов, у которых на уме одни опционы да ковчеги, — но всё лучше, чем ещё один вечер наедине с чайником и несуществующим котом.

Я быстро одел свой единственный костюм, глянул в зеркало — да, вид и вправду помятый, — и вышел в морозную московскую ночь.

До «Праги» и правда было минут десять пешком. Я шёл по вечернему Арбату, и город жил вокруг меня своей странной, пред перестроечной жизнью.

Несмотря на мороз, Арбат не спал. Тут уже вовсю пробивались первые ростки новой эпохи. У стен подъездов, притопывая от холода, гуляли металлисты — кожаные косухи длинные патлы , заклёпки, цепи. Кто-то бренчал на расстроенной гитаре, кто-то из чьей-то «Электроники» доносил хриплый метал.

Поодаль, на утоптанном снегу под фонарём, крутились брейкеры. В тонких куртках, в перчатках без пальцев, пар валил изо рта — а они всё равно вертелись, ходили на локтях, крутили «волну», и вокруг стояла толпа зевак. При минус пятнадцати. Молодые, дурные, счастливые.

А в тени подворотен, поодаль, кучковались любера.

Их я узнал сразу — по клетчатым штанам, по коротким стрижкам, по крепким, накачанным в подвальных «качалках» фигурам. Стояли молча, глядели на всю эту волосатую и вертлявую братию с холодной, спокойной ненавистью. Ждали своего часа.

И, как назло, дорога к сияющему входу в «Прагу» шла как раз мимо них.

— Э, слышь, — от группы отделился крепкий парень в клетчатых штанах и коротко стриженной башкой, шагнул мне наперерез. За ним лениво двинулись ещё двое. — Куда намылился такой красивый?

Я остановился. Оглядел их спокойно, без суеты. Трое. Крепкие, но не бойцы — качки. Мясо, накачанное для драки толпой, а не для настоящей стычки.

— В ресторан, — ровно ответил я. — Мимо иду. Проблемы?

— В рестора-ан, — передразнил стриженый, и его дружки заржали. — Ишь ты. А чё такой борзый? С Арбата, что ли, фраерок? Может, портфельчик почистим?

Они привыкли, что чужаки перед ними тушуются. Что достаточно надвинуться, зыркнуть, повысить голос — и человек сжимается, лепечет, отдаёт что просят.

Я не сжался.

— Слушай сюда, — сказал я тихо, спокойно, но так, что стриженый невольно осёкся. — Меня в этом ресторане ждут серьёзные люди. Из тех, к кому вас, ребят, и на порог не пустят. И если я войду туда с фингалом или задержусь — эти люди очень захотят узнать, кто именно на Арбате распускает руки. А захотят они узнать — узнают за полчаса. И тогда ваша качалка в подвале закроется на следующий же день, а вы поедете Родину защищать куда-нибудь на китайскую границу. Оно вам надо? Из-за моего портфеля, которого, кстати, у меня и нет?

Стриженый нахмурился. Он был туповат, но не настолько, чтобы не почуять: пацан не пугается, говорит ровно, и «серьёзные люди» из «Праги» — это не пустой звон. В восемьдесят седьмом слова про «серьёзных людей» из закрытого ресторана ещё имели вес.

— Да иди ты, — буркнул он наконец, отступая и делая вид, что это он так, для порядка. — Топай, фраер. Пока добрый.

— Всего доброго, — кивнул я и спокойно, не ускоряя шаг, пошёл дальше.

Спиной я чувствовал их взгляды — злые, но растерянные. Драться они не полезли. Расчёт оказался верным: любера — они хоть и звери в толпе, но пока чуют силу или власть за спиной чужака, связываться не спешат. Себе дороже.

У сияющего входа в «Прагу» уже маячила знакомая широкоплечая фигура.

Серёжа стоял, засунув руки в карманы пальто, и лениво наблюдал за всей сценой с люберами издалека. Даже не двинулся помочь — видно, оценивал, как я сам выкручусь.

— Складно ты их, — хмыкнул он, когда я подошёл. — Языком, а не кулаками. Пётр Васильевич это любит.

— А чего кулаками-то, — пожал я плечами. — Кулаками — это когда голова не работает.

Серёжа усмехнулся, окинул меня одобрительным взглядом и распахнул тяжёлую дверь.

— Проходи. Ждут.

«Прага» встретила меня сиянием неоновых букв и монументальной, почти храмовой тяжестью своих дверей. В восемьдесят седьмом году этот ресторан на углу Арбата считался вершиной кулинарного и статусного Олимпа. Попасть сюда "с улицы" простому смертному было практически нереально — суровые швейцары отсекали толпу еще на дальних подступах.

Здесь правила бал каста избранных. Пообедать в «Праге» или отовариться в чековой «Берёзке» — это были два главных ритуала, которые давали советскому человеку почувствовать: он живёт на этом свете не зря. Это было осязаемое доказательство того, что ты стоишь на голову выше тех серых, уставших людишек, которые прямо сейчас с авоськами наперевес штурмуют переполненные троллейбусы и бьются за синих кур в гастрономе. Здесь пахло заграницей. Часть дефицитных продуктов и, главное, знаменитое, легендарное чешское пиво привозили спецрейсами прямиком из Чехословакии.

Я вспомнил, как бывал в «Праге» в своей прошлой жизни, в сумасшедшем девяносто пятом. К тому времени былой советский лоск и статус «неприкасаемости» уже ушли в историю. Наступил дикий капитализм, и стареющему гиганту приходилось отчаянно бороться за выживание с сотнями новых, кричащих своей роскошью частных клубов и ресторанов. Но даже тогда, в середине девяностых, мне нравилась здешняя классическая кухня. Было в ней что-то фундаментальное, настоящее.

Но сейчас на дворе стоял февраль восемьдесят седьмого. И «Прага» была на пике своего величия.

Он проводил меня в «Зимний сад» — пожалуй, самый красивый и атмосферный зал ресторана. Это место завораживало. Между огромными деревянными кадушками с пышными, живыми пальмами были уютно спрятаны столики, создавая ощущение уединения посреди бурлящего зала. Пахло табачным дымом, жареным мясом со специями и тем самым горьковатым, ни с чем не сравнимым ароматом свежего разливного пива.

Мимо нас с подносами бесшумно, словно тени, сновали официанты в строгих классических костюмах с накрахмаленными воротничками.

За одним из угловых столиков, полускрытый раскидистой пальмовой ветвью, уже сидел Пётр Васильевич. Рядом с ним, нервно крутя в руках бокал, сидел Аркадий. На их столе уже высилась запотевшая бутылка водки, стояли тарелки с аккуратной мясной нарезкой.

— А, явился, Бонд, — заметив меня, Аркадий улыбнулся, хотя в глазах его всё ещё читалось напряжение после нашего прошлого разговора. — Садись. Мы тут как раз чешского заказали. Будешь?

Официант подскочил мгновенно, услужливо раскрывая передо мной тяжелую кожаную папку меню. Но я лишь коротко покачал головой, даже не глянув на страницы.

— Салат «Прага», чешский суп, чешские шпикачки и светлое пиво, — на автомате отчеканил я.

Аркадий, который в этот момент как раз подносил бокал к губам, так и застыл с поднятой рукой. Он уставился на меня круглыми от удивления глазами, медленно опустил бокал на скатерть и хмыкнул:

— А ты, я смотрю, неплохо ориентируешься в здешнем меню. Для приезжего-то.

Я пожал плечами, Ну не рассказывать же им, что в девяносто пятом живя в Москве я обедал здесь часто? Это было как раз то, что мне нравилось, а экспериментировать с меню сегодня совсем не хотелось.

— Водку, я так понимаю, ты не хочешь? — спросил Аркадий

Я мельком покосился на соседний столик, где пара колоритных посетителей вовсю полировала пиво водкой. «Крутые русские мэны», — мысленно усмехнулся я.

— Не, мне семнадцать, — качнул головой я.

— Во! Вот это-то меня в тебе больше всего и смущает, — хмыкнул Аркадий Чокнувшись с Петром Васильевичем, он лихо замахнул рюмку водки, ловко подхватил вилкой балык с общей тарелки и продолжил: — Итак, всё, что ты там написал, кажется мне странным и малопонятным. Вернее, в Америке такое, конечно, практикуется... Но точно не так. Совсем не то, что ты пишешь.

В этот момент официант наконец принёс мне салат, нарезку и запотевший бокал пива. Сделав первый глоток прохладной пены, я аж зажмурился — чистый гастрономический оргазм! Всё-таки дефицит обладает поразительным свойством: он чертовски быстро учит получать искреннее удовольствие от малого.