— Значит, консультация по математике была авансом за роль в массовке, — сказал я. Не вопрос — констатация.

— Нет! Игорь, это не так, я правда хотела помочь, просто...

— Лен. — Я поднял руку, останавливая поток объяснений. — Я не обижаюсь. Правда. Ты молодая, это всё понятно. Но у меня дел по горло, и я не записывался в реквизит к чужому примирению. Разбирайтесь сами.

Я поправил воротник и пошёл.

За спиной она что-то говорила — сначала мне, потом Армену. Армен отвечал. Голоса таяли в морозном воздухе.

Не потому что она плохая, сказал я сам себе, шагая сквозь ветер. Просто не сейчас. Просто не это.

Но пока я это говорил — умный, взрослый, с опытом десятилетий за спиной — где-то внутри, в самом тёмном углу, второй я уже сжался. Тот, другой. Пятнадцатилетний. Который ничего не знает про биржи, про Израиль, про то, как рушатся империи. Который знает только одно — что его снова использовали. Снова не заметили. Снова он был нужен не сам по себе, а как инструмент в чужой истории.

Я же говорил, прошептал он где-то внутри. Я же говорил. Так всегда было. Так всегда будет. Я никому не нужен. Просто так — не нужен.

Я остановился на секунду.

Ветер бил в лицо. Позёмка мела по асфальту.

Мне стало искренне жаль его. Этого мальчика, который жил в моём теле и ничего не просил — только чтобы один раз всё вышло по-настоящему. Не как декорация. Не как повод для ревности. Просто — по-настоящему.

Послушай, сказал я ему тихо, почти как говорят ребёнку, которого разбудили среди ночи от плохого сна. Так было. Но так больше не будет. Я обещаю. Успокойся.

Он помолчал. Потом — нехотя, недоверчиво — затих.

Я выдохнул и пошёл дальше.

ДК Судостроителей встретил меня тусклым жёлтым светом в окнах первого этажа и глухими ударами — кто-то методично и без спешки избивал тяжёлую грушу. Запах пота и старой кожи пробивался даже сквозь мороз. Родной запах, если честно. Из той жизни.

Злость никуда не делась — она просто перестала быть горячей. Стала холодной, рабочей, той самой, которая не мешает думать, а помогает.

К чёрту Ленку. К чёрту Армена. К чёрту весь этот гормональный театр.

Сначала — база. Сначала — кулаки. Остальное подождёт.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Где-то внутри, за поворотом коридора, груша продолжала получать своё. Ритмично, терпеливо, без злобы. Так и надо. Злоба — плохой тренер. Терпение — хороший.

Мне нужно было найти тренера.

ДК Судостроителей встретил меня тусклым жёлтым светом в окнах первого этажа и глухими ударами — кто-то методично и без спешки избивал тяжёлую грушу. Запах пота и старой кожи пробивался даже сквозь мороз. Запах из «той» жизни. Я его не любил — он заставлял вспоминать тот момент, когда я испугался. Но именно он сейчас почему-то успокаивал.

Злость перестала обжигать. Стала холодной, рабочей — той, которая не мешает думать, а помогает.

К чёрту Ленку. К чёрту Армена. К чёрту весь этот гормональный театр. Сначала — база. Сначала — кулаки. Остальное подождёт.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Меня накрыло полным дежавю. Зал бокса. Место, где в детстве я набил кучу шишек — и физических, и тех, что поглубже. Годами потом заставлял себя лезть в драки в той, прошлой жизни, лишь бы заглушить стыд поражения и страх. Самоедство от раненого самолюбия — оно страшнее синяков. Гораздо страшнее.

Я шагнул внутрь. Скрип половиц прозвучал как гонг. Назад дороги не было.

Тренера я нашёл в его каморке — прошёл через весь зал, не спрашивая разрешения.

Дмитрий Игоревич сидел за столом — невысокий, сухой, со сгорбленными плечами. Тяжёлый взгляд из-под кустистых, низко нависших бровей сверлил меня насквозь. Старый коршун, который уже не летает, но всё видит. И всё помнит.

— Чего пришёл, Пахомов?

Голос скрипучий, как несмазанные петли.

Я помнил этот голос. В шестом классе я уже топтал эти маты. У меня даже получалось — пока на первых же серьёзных соревнованиях мне не настучали по кумполу так, что по дороге домой я дважды блевал прямо в сугроб. Сотрясение. После этого я сломался. Струсил. Пропускал тренировки, прятался от его звонков отцу, а когда через полгода всё-таки приплёлся в зал — он просто выставил меня за дверь. Молча.

И вот теперь перед ним стоял я — нелепое дитя под метр девяносто, с руками-палочками и огромным грузом прошлого за спиной.

— Дмитрий Игоревич, — я включил «старика» внутри себя. Тот ровный, чуть усталый тон человека, которому больше нечего доказывать. — Я не драться пришёл. И не физкультурой заниматься.

Ему было за шестьдесят. Он видел тысячи таких, как я. Нужно было бить в самую суть.

— Я боюсь, — сказал я прямо. — Боюсь драться. И это главное.

Брови тренера дрогнули. В боксёрском зале такие признания — либо приговор, либо неслыханная наглость.

— Исповедоваться решил, Пахомов? — он усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес. — Зал — не церковь. Боишься — иди на шахматы, там по голове не бьют. Тебе шестнадцать скоро, а ты мне сопли жуёшь.

Вот видишь, — заканючил малолетка внутри. — Я же говорил. Уходи. Ну его.

Знакомое чувство. Отступить сейчас, попробовать «позже», когда будешь готов. Только это «позже» никогда не наступало.

Нет, — ответил я. — Сиди тихо.

— Именно потому, что шестнадцать, я здесь, — я выдержал взгляд коршуна. — Вы же сами говорили: бокс мужика лепит. А из меня что вылепилось? Трус с ростом гренадера? Я хочу этот страх выжечь. Не ради медалей. Ради того, чтобы в зеркало смотреть не противно было.

— Красиво поёшь, — старик сузил глаза, меряя меня взглядом как дефектную деталь. — Группа шестнадцатилеток тебя на запчасти разберёт. Ты для них — мешок ростовой, не более. А к четырнадцатилетним я тебя не пущу — ты им одним джебом шеи переломаешь, если случайно попадёшь. Куда мне тебя девать? В кладовку к мячам?

— Куда угодно, — отрезал я. — Дайте угол и скакалку. Я буду пахать в два раза больше остальных. Просто дайте шанс перешагнуть через тот мой побег.

Дмитрий Игоревич молчал долго. В зале гулко ухнул тяжёлый мешок. Кто-то выдохнул на резком ударе: «Ху!». Малолетка внутри притих — почувствовал, что этот момент важнее всего остального за сегодня.

— Страх выжечь, говоришь? — тренер шагнул вплотную. От него исходила сухая, жилистая сила — без демонстрации. — Знаешь, Пахомов, в боксе не тот смелый, кто не боится. Таких дураков быстро выносят. Смелый тот, кто со страхом под мышкой на ринг лезет.

Он ткнул сухим пальцем мне в грудь — прямо в область сердца.

— Значит так. Месяц ОФП в углу. К снарядам не подпускаю. Будешь прыгать, пока ноги не отвалятся, и падать в упоре лёжа, пока пол не пропотеет. Сбежишь или опоздаешь хоть раз — обратной дороги не будет. Понял, «гренадер»?

— Понял.

— Форма есть? — он глянул на мои кеды. — Завтра в шесть. В зале ты — никто.

Я кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

Злость на Ленку, на Армена, на весь этот бесконечный февральский день — немного затихла. Сейчас меня снова ткнули мордой в реальность. Занимайся я тогда, в шестом классе, не брось — сейчас был бы уже на уровне. А теперь второй раз в первый класс. Унизительно? Да. Но честная сделка. Куда честнее, чем квадратные корни и дешёвые драмы у подъезда. Здесь всё зависело только от меня.

— Ну и зачем это было нужно? — буркнул малолетка. Уже тише. Уже без прежней колючей уверенности.

— Затем, — ответил я, — что через пять лет начнётся такое, что страх перед рингом покажется детским садом. И я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы мы оба были готовы.

Он помолчал. Переварил это «мы».

— Ладно, — сказал он наконец. — Но скакалка — это тяжело. У нас же ноги как спички.

— Да, — согласился я, толкая выходную дверь. — Завтра будет больно.

В полумраке фойе стояли они. Армен и Ленка. Обнимались — так просто, так естественно, будто и не было той безобразной сцены у подъезда. Будто я вообще не существовал в этом уравнении.