Олег засмеялся.

— Это да, тут ты прав.

Пауза.

— Приедешь сегодня? Тут девчонки.

Я усмехнулся. Знаю я ваших девчонок. За всё время было только пару приличных.

Но в этот момент тело отреагировало само. Как будто кто-то внутри щёлкнул переключателем. Я выпрямился. В груди коротко дёрнуло.

— Да... — голос вышел хриплый, чужой. — Сейчас подъеду.

— Ну давай. И сигарет купи.

Короткие гудки.

Я медленно опустил трубку и замер. Сердце колотится. В ушах шум.

Твою мать. Это не я. Это тело. Гормональный шторм. Меня накрывает от одного слова — «девчонки». Я и забыл, что так может быть.

* * *

«Сейчас доеду» — это легко сказать.

Хабаровск длинный, вытянутый вдоль Амура. От меня до Олега — минут сорок на автобусе. Если повезёт с экспрессом — двадцать пять. Если нет — стоишь на остановке и ждёшь, пока мороз не доберется до всего, до чего может добраться.

Я вышел на улицу.

Хабаровск в январе — это не просто холод. Это отдельная форма враждебности. Минус тридцать — и воздух уже не воздух, а стекло. Вдыхаешь — и чувствуешь, как он ломается у тебя внутри.

Деревья в инее стояли белые, неподвижные, как будто их не вырастили, а поставили. Снег под ногами не скрипел — визжал. Пятиэтажки-хрущёвки тянулись одна за другой, одинаковые, усталые, в одном и том же грязновато-жёлтом цвете, который зимой казался особенно безнадёжным. Из труб котельной валил густой белый пар. Почти красиво. Почти.

На остановке стояло человек шесть. Все в тёмных пальто — серых, синих, коричневых. Зимняя одежда как зимняя форма: шапки-ушанки — кроличьи, норковые у тех, кому повезло, из чего придётся у остальных. Лица закрыты шарфами. Из-под ткани валит пар. Никто не разговаривает. Все просто стоят и ждут.

Автобус пришёл через десять минут. ЛиАЗ.

Двери открылись с металлическим выдохом, и сразу в лицо ударил знакомый запах: резина, мороз, чужие шубы, чуть-чуть солярки. Запах советского транспорта. Его невозможно спутать ни с чем.

Внутри было не тепло — просто менее холодно. Окна снизу замёрзли наполовину, сверху стекло затянулось узорами, как будто кто-то ночью рисовал на нём тупым ножом.

Женщина в пуховом платке держала авоську с молоком. Мужик в ондатровой шапке — такие носили те, у кого было. Два студента в блестящих синих болоньевых куртках сидели у задней площадки. Тогда болонья считалась шиком. Не у всех была.

За стеклом плыл город. «Продукты». «Галантерея». «Ремонт обуви». Магазин «Океан» — рыба в витрине, которую видно всегда, а купить можно не всегда. Очередь — человек двадцать. Молча. Терпеливо. Как умели только тогда. Очередь была такой же частью жизни, как погода, как мат, как дефицит.

Пока ехал, меня немного отпустило. Включилась голова.

Что это было? Откуда такая зависимость от несбалансированного тела? Привычка? Зачем ехать в мороз, просто чтобы потусоваться? Мне что, делать нечего? У меня планов — целина непаханая?

В итоге плюнул и решил: просто зайду, посижу, посмотрю. Скажу пару слов — и уйду.

Контроль над телом. Ну-ну.

* * *

Я зашёл к Олегу и кинул на стол пачку «Родопи».

«Родопи» — болгарские, пятьдесят копеек. Не «Беломор» и не «Прима» — уже почти статус. До «Кэмела» — как до Луны. «Кэмел» был у фарцовщиков. Нам доставались «Родопи». Пять рублей осталось. Пачка смела десять процентов бюджета. А планов — до хрена. С родителей тянуть не буду. Это сразу нет.

Я сел на подоконник, машинально погладил кота Олега — рыжего, наглого, жирного. Как он выживает в этой накуренной комнате — загадка. Хотя, может, именно он тут единственный и выживает правильно: жрёт, спит и никуда не лезет.

Огляделся. Комната как у всех. Стенка — советская, полированная, тяжёлая, коричневая. За стеклом хрусталь, который никто никогда не достаёт. Ковёр на стене — тёмно-красный, геометрический. Обои жёлтые в цветочек, у батареи чуть отошли. На батарее сохнут носки. С кухни тянет жареной картошкой.

Олег сидит, закинув ногу на батарею. Перед ним пепельница с горой окурков. На нём треники с вытянутыми коленями и серый свитер. Федя — в углу, длинный, нескладный, косится на девчонок. На нём джинсы «Монтана» и цветная рубашка навыпуск. На мне — брюки из универмага и свитер в ромбик.

Моя внучка сказала бы: «Дед, это трэш». Ну да. Мне пофиг.

Шурик с Сашкой торчат на кухне — курят дрянь в форточку. Понятно: мать Олега не разрешает курить наркоту дома, сразу учует.

Я перевёл взгляд на девчонок.

А девчонки-то нормальные.

Одеты по-смешному — но это если смотреть отсюда, из моего времени. Для восемьдесят пятого — вполне. У одной чёлка набок, намертво залитая лаком «Прелесть». Запах этого лака я помню до сих пор. Уши оттянуты серьгами-тетраэдрами — тогда это называлось «авангард». Белый свитер крупной вязки с красным узором, серые колготки, вязаные гольфы. Пухленькая, с живым лицом.

А вот вторая — красивая. Глаза тёмные, из тех, что всё замечают, но не торопятся давать тебе понять, что уже всё поняли. Волосы в высоком хвосте с яркой резинкой. Джемпер в розово-лиловую полоску, брючки в облипку, туфли на низком каблуке с квадратным носом.

Рядом с ней сидит парень. Плечом прилип. Но рука не на плече.

Значит, не её. Или почти не её.

— Привет, — спокойно бросаю я, продолжая их разглядывать. — Игорь.

Пухленькая засмущалась, но быстро собралась.

— И тебе привет, — сказано как можно развязнее.

Ух ты. Бывалая.

Вторая улыбнулась — открыто, без дешёвого кокетства.

— Лилия.

Я кивнул. И сразу увидел, как напрягся парень рядом с ней.

— Скажи, Лилия, — говорю я, не отводя взгляда, — а как твоей подруге живётся без имени?

— В смысле? — нахмурилась пухленькая.

— В прямом. Представились. Имя называть надо. Или вас во дворцах не учили?

И сразу, не глядя на пухленькую, перевожу взгляд на Лилию:

— Извини, к тебе это не относится.

— Слышь, чмо, — выдал парень. — Ты за базаром следи.

Лилия спокойно сбросила его руку и повернулась к нему:

— Её Ира зовут. А ты успокойся.- она повернулась к парню

Понятно. Он во френдзоне.

Я улыбнулся. Широко. Открыто.

И в этот момент понял, что происходит. Меня несёт. Вся злость, вся ломка за эти три дня, весь внутренний шум — всё это сейчас вылезает наружу. И я уже опять не управляю этим до конца.

Чёрт. Мне становится легче, но я знаю, чем это кончится.

— Ну пойдём, друг мой, — говорю я, поднимаясь.

Где-то далеко в голове стучит мысль:

Игорь, это же дети. Ты куда лезешь?

Но поздно. Тело уже решило. И я точно помню, сколько раз за это нарывался потом, в девяностых. Один раз даже знакомых из шестого отдела пришлось подтягивать.

— Куда? — дёрнулся парень.

— Учить тебя, как с людьми разговаривать. Козёл.

Я даже не посмотрел на него. Пошёл одеваться в коридор.

* * *

В подъезде пахло как положено: кошками, сыростью и куревом. На батарее стояла банка с окурками. На первом этаже висела одна лампочка — жёлтая, ватт сорок. Свет от неё был такой, будто его тоже давно пора списать.

Я хлопнул выходной дверью, повернулся к парню —

И сразу прилетело. По уху. Глухо. С разворота.

Ну козёл. Ты сам нарвался.

Я качнулся, но не упал. Голова сработала быстрее тела и отдала команду: шаг назад. Руки поднялись сами.

Не бей. Ты взрослый. Он ребёнок. Остановись.

Но руки уже жили отдельно.

Парни выскочили следом — первого удара не видели. Иначе его уже тормознули бы. Так начинать было нечестно даже по их меркам.

Он мазнул второй рукой, пытаясь напрыгнуть и сократить дистанцию. Смещение в сторону — и сразу ответ. Ногой. Жёстко, в бедро.

Он присел, потерял баланс и сел на колено.

А как ты хотел? Кикбоксинга ещё нет, но скоро будет. «Кровавый спорт» ещё не вышел, но Ван Дамм, по-моему, уже снимается.

Правой в ухо. Коленом в лицо. Он отлетел и поехал по утоптанному снегу, схватившись за нос. Кровь.