Затмение просто молчала в ответ. А потом снова начала меняться — только в обратную сторону. Девочка стала подростком, юной девушкой, и вот уже молодая женщина пристально смотрела прямо в глаза своего создателя. Так же упрямо, как и раньше, но с примесью новой эмоции. Гнева.

— Мои братья и сёстры, — медленно сказала она. — Твои дети, отец. Они перечеркнули наш подвиг предательством. Святотатством, поруганием нашей общей клятвы. Им нет и не может быть прощения!

— Я их простил, — возразил он всё так же мягко. — Простил очень давно. И вас, дети мои, и всех моих непутёвых учеников. Даже несчастного Северина — его ли вина, что он не справился с проклятием?

— Не упоминай этого имени в моих стенах. — прошипела она.

— Как скажешь. Я вижу, ты злишься, и эта злость оправдана. Но ты не можешь выместить её на своих братьях и сёстрах, как бы ни старалась, а у нас, к тому же, совсем не осталось времени.

Он вздохнул и устало повёл плечами, где совсем недавно высились могучие крылья.

— Вымести эту злость на мне, дитя моё. Я повинен в происходящем не меньше своих детей, не меньше своих учеников. И я не стану сопротивляться.

Не такого развития событий я ожидал. По всей видимости, не ожидала и Затмение — поскольку гнев на миг уступил какой-то совершенно детской растерянности.

Но лишь на миг — чтобы тут же вернуться в десятикратном объёме.

Лунное сияние окончательно угасло, а осколки зеркал вокруг вновь вспыхнули недобрым светом. Картины смерти, разрушений и злого рока вновь заняли свои места в отражениях, подпитывая нарастающую ярость своей госпожи. Но если раньше целью был я — мелкая, по сути, фигура, камешек, застрявший меж шестернями судьбы, то теперь ситуация кардинально изменилась. Перед Затмением стоял тот, кто её создал. Тот, кого она превозносила многие тысячи лет, пока наконец не повстречалась лицом к лицу. Бессильный бог, отказавшийся карать еретиков и предателей. Сам заслуживший праведное воздаяние, сам же его и предложивший.

С чего же ей упускать такую возможность?

Я бросился вперёд, запуская «Украденный миг» и доставая Оковы Судьбы — вмешаться, выгадать время, прервать запущенный маховик! Но на сей раз шестерни оказались сильнее, и зеркальные осколки свились в сверкающую цепь, острую цепь, спеленавшую меня по рукам и ногам. Могущество Авалона не давало мне умереть или потерять сознание от боли, но и не позволяло вырваться. Мало того, что я находился в самом сердце сильнейшего из вечных замков, где её власть была почти абсолютной, но появление Мастера напитало её новой силой. Вернуло давно забытые эмоции, и отнюдь не только светлые.

Мне оставалось лишь беспомощно наблюдать, как вокруг разворачивается зеркальная бездна, извергающая боль, накопленную за целые эпохи. Тяжесть нарушенных обещаний, жажда власти, смерть и разрушения, братоубийство, торжество преступной несправедливости — всё по вине вечных замков. Всё по вине их создателя.

Не знаю, что злило Затмение сильнее — то, что он не встал на её сторону или что «сторона» оказалась с изначальным изъяном. Вечные замки в самом деле дали клятву и в самом деле её нарушили, но клятва строилась на неверных предпосылках. Мастер не создавал вечные замки, дабы те остановили Пожирателя — это случилось по вине великой загадки разума и души. Одни разумные создания — замки, объединились с другими — хозяевами, и совместно нашли нестандартное решение. Можно сказать, что это было их предназначение, и посыл «не упивайтесь властью» казался не так-то плох, но его нарушение не стояло на уровне вселенской катастрофы.

По всей видимости, это противоречие и доводило седьмой вечный замок до белого каления.

Мастер застыл, завис посреди громадного пустого пространства, сформированного постоянно расширяющимся коконом злых зеркал. Напротив него была фурия с пылающим взором и распущенными рыжими волосами. Вот она воздела левую руку, формируя копьё из осколков — длинное, бесконечно длинное, тянущееся сквозь весь кокон, нацеленное в грудь своего создателя. Адеррайсеру, видимо, веры не было, или же для столь важной казни требовался особый ритуал. Ярость Затмения бурлила, выплёскиваясь в окружающее пространство алыми всполохами, а Мастер смотрел в ответ всё так же, как и раньше — с печальным состраданием. Не отводя глаз.

Затмение не могла больше выдерживать этот взгляд. И она закричала.

Этот крик пронзил, прорезал кокон насквозь, послужив пальцем, дёргающим спусковой крючок пистолета. Зеркала пришли в движение, тысячелетняя боль рванулась наружу, вновь взрывая хрупкое стекло миллиардами меньших осколков! Пользуясь моментом, рванулся и я, наконец совладав с колдовскими путами, но понимая, что безнадёжно опоздал. Крик Затмения нарастал, отражаясь от каждой зеркальной поверхности, пока не достиг наивысшей точки!

А потом всё обрушилось вниз бесконечным водопадом стеклянной крошки. И наступила тишина.

Тронные залы в вечных замках походили один на другой почти под копирку. Все — кроме зала Затмения, который был меньше, но за счёт этого — уютнее. Больше дерева, меньше камня, здоровенные окна, сквозь которые внутрь проникали лучи заката. И никаких зеркал — ни вокруг, ни на полу, кроме разве что единственного крошечного осколка у основания старого трона.

— Я не могу.

Бледная леди устало сгорбилась на сиденье трона, прибавив десять, а то и двадцать лет к своему внешнему возрасту. Непослушная рыжая прядь, тронутая сединой, выбилась из тяжёлой причёски, но Затмение не обращала на это внимания.

— Я не могу убить тебя, отец. Я столько ждала тебя, до конца надеялась, что ты вернёшься. Столько хотела тебе рассказать…

Мастер стоял напротив, рядом со мной — ничуть не смущённый фактом своего выживания. Возможно, всё это являлось частью долгоиграющего плана, а возможно, нужно было просто прожить столько же, чтобы воспринимать происходящее с долей здорового фатализма.

— Дитя моё… — начал он, но Затмение поджала губы и упрямо мотнула головой.

— Я не могу убить тебя, отец, — повторила она очень тихо. — Но не могу и побеседовать с тобой.

— Почему же? — мягко улыбнулся он. — Давай поговорим, насколько хватит моих сил. Эта оболочка ещё продержится какое-то время.

— Ты не понимаешь… Ты израсходовал слишком много сил, чтобы попасть ко мне, и теперь не видишь очевидного. Я покажу.

Вялое, едва заметное движение пальцев — и последний уцелевший осколок взмыл в воздух, разворачиваясь за троном в громадную зеркальную поверхность. Я подсознательно ожидал, что там вновь появится изображение какой-то катастрофы, ужасного преступления из далёкого прошлого — и ошибся. Всё было гораздо, гораздо хуже.

В бездонной зеркальной глади отражалась великая паутина — примерно так же, как я видел её в собственном «интерфейсе» хозяина Полуночи. Пространство, заполненное чем-то вроде сиреневого тумана, где мерцали разноцветные сгустки, связанные едва заметными нитями. Сотни тысяч, миллионы живых огоньков, обозримая часть вселенной, которую коснулось чудо разума. Опять же, далеко не весь масштаб, просто крупный сегмент, но ничем не хуже прочих.

Ничем — кроме одной небольшой детали, на первый взгляд никак не бросающейся в глаза. Болезненный, недобрый багрянец, едва заметно пульсирующий где-то на окраине сектора. Сперва казалось, что он не движется, но вскоре пульсация возросла и переместилась.

Перекатилась на новое место, оставив за собой одну темноту.

— Он понял… понял, что ему решили сопротивляться, — сказала Затмение с поразившей меня горечью. — Он начал заранее. Начал уже сейчас.

Вот ты какой, катящийся ад Шар'Гота. С расстояния не очень-то и страшный, пока процесс не наберёт обороты. Если забыть, конечно, что каждый погасший огонёк — миллионы погибших разумных существ. Души, что заживо сожрали и переваривают прямо сейчас, разгоняя маховик самого чудовищного инструмента во вселенной.

— Медленно продвигается, — спокойно сказал Мастер, в свою очередь также разглядывая обречённый сектор. — Гораздо медленней, чем в первый раз, и уж тем более, чем в прошлый.