Ее мысли быстро переместились с Северной улицы на площадь Храма Света. Омарейл представила, как сейчас там было серо и тихо. Огромные мраморные плиты, только выложенные, наверное, блестели от влаги, наполняющей воздух. Под одной из плит лежало послание, разоблачающее Сову. Мать Даррита. Омарейл повернулась к спящим.

Не совершали ли они с Нортом ошибку? Уже ночью им предстояло вернуться в свое время, а значит, остался лишь один день, чтобы что-то изменить.

Снова взглянув в окно, принцесса, к своему удивлению, заметила идущую по улице Фраю. Она-то была уверена, что хозяйка спала дома, там, за занавеской, в своей комнате!

Госпожа Тулони тихо вошла, поставила пару мешков в коридоре у кухни, стянула с себя мокрый плащ. Заметив вышедшую к ней Омарейл, улыбнулась, от уличной прохлады ее щеки раскраснелись, карие глаза светились теплом.

– Сходила на базар, – пояснила женщина, вызывая у Омарейл одновременно восхищение энергичностью и желание пожурить: Фрае тоже стоило бы отдохнуть!

Скоро некому будет помогать ей с малышом и Луми-лавкой.

Принцесса принялась разбирать покупки. Вместе с Фраей они разложили крупы, убрали в холодную кладовку сыр и масло. Картофель спустили в подпол.

– А тут кое-что для тебя. – Фрая с благоговением достала из мешка красивую коробку.

Омарейл вежливо поблагодарила, как учили родители, а затем с огромным нетерпением схватила подарок.

– Осторожнее, – рассмеялась Фрая.

Сюрприз оказался весьма тяжелым. Открыв коробку, принцесса почувствовала, как защипало глаза. Укутанные в плотную бумагу, там лежали изящные белые чашечки с синим цветочным орнаментом.

– Неправильно говорить, что это тебе подарок, потому что ты не сможешь их забрать. Но я купила их для тебя. Негоже принцессе пить из щербатых кружек…

Как странно было испытывать тоску по человеку, который стоял в полуметре и улыбался. Печалиться о его смерти не когда он был мертв, а когда еще жив. Ощущать опустошение не от того, что происходило сейчас, а от того, что было раньше, хотя ты и не знал значения событий. Ведь Омарейл уже пила из этих самых чашек в ту ночь, когда рассказала Дарриту, что была наследницей престола. Когда узнала, что была эксплетом. Когда Норт сказал, что Фрая купила эту посуду на случай, если к ним в гости зайдет принцесса.

Те воспоминания вызвали одновременно и улыбку и слезы. Омарейл прижала одну чашечку к груди.

– Спасибо, это очень… мило, – сказала она, шмыгнув носом.

– Не думала, что тебя так тронет обычный фарфор. У тебя в Орделионе, должно быть, все сделано из золота, – мягко заметила Фрая, расставляя на столе посуду, чтобы сделать чай.

– Это дороже золота.

Глядя на синий пигмент, будто впитавшийся в белоснежную поверхность чашечки, Омарейл представила себе бело-синий коврик, который могла бы сплести, и тут же вздрогнула: ведь она забыла сказать про заказ актрисы! Заставив госпожу Тулони оставить приготовление чая, она пересказала все, что было важно знать о будущей хозяйке коврика, и Фрая ушла в свою комнату подбирать пряжу.

Вскоре пришла кормилица. Проснулись оба Норта – и маленький и большой, и оба сосредоточились на завтраке. Как всегда, без умолку болтая, кормилица рассказала, что ей, в качестве благотворительности, какая-то богатая дама прислала уйму детских вещей. Кое-что она оставила себе, но вот некоторые предметы были ее сыну не нужны.

– Коляска там хорошая, Бою маловата, но все равно пойдет. Спать укладывать в ней самое оно. А вам могу нашу старую отдать, – сообщила она. – Колыбель плетеная, ну до того славная, я такую только в магазинах видала. Нам уже точно не нужна, а вам вот в самый раз. Месяца на три еще хватит. Соска какая-то чудна́я, то ли коралл, то ли рубин, я таких отродясь не видала. Ее отдадим тоже, Бой и в рот ее брать не стал, ему нравится кожаный мешочек жевать, не отберешь. А это… баловство одно. Для богачей. И я принесла шерстяные трусики. Тут вот дополнительно вкладывается ткань, она впитывает хорошо, будет не мокро ребеночку. А еще на базаре увидела клеенки, ну это вообще красота… не знаю, чем они их там промазывают, но они воду не пропускают, сколько сил и времени себе сбережете! Ее протер, и все.

Когда кормилица наконец ушла, Омарейл подошла к кушетке. Младенец умиротворенно спал. На нем была новая ночная рубашка, которую принесла его молочная мама, и выглядел он премило. Прошло не так много времени с их первой встречи, но ребенок как будто изменился: голова стала не такая вытянутая, лицо теперь казалось очаровательным. В те редкие моменты, когда он не спал, а серьезно смотрел на мир, в сердце Омарейл что-то менялось. Там появлялись совершенно новые, не поддающиеся описанию чувства.

– Его пальцы как настоящие, – вот и все, вот единственная мысль, которую она смогла высказать.

Пока Фрая плела, а ребенок спал, Омарейл и Даррит пили чай и обсуждали свою миссию.

– Я не уверена, что стоит оставлять прежнее послание, – осторожно сказала принцесса.

Даррит несколько секунд молча смотрел на нее, лицо не выражало эмоций.

– То, что мы сделали, не оставляет никакой… возможности для иной трактовки. – Омарейл прочистила горло, чувствуя себя неловко под взглядом Норта. – То есть… ну представь, если мы захотим что-то поменять.

– Вы предлагаете потратить единственный шанс по-настоящему развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов на невнятную попытку угодить всем?

Она сложила руки на груди и ответила:

– Да.

Он тоже скрестил руки и откинулся на спинку стула.

– Что ж, ваше право.

– Ты считаешь это ошибкой?

– Если бы решение принимал я, то оставил бы послание как есть. Но не всегда стоит потакать мужскому стремлению разрушать. Иногда полезно прислушиваться к женскому желанию созидать. Я обещал помочь вам выбраться из башни, а не уничтожить всех врагов государства.

Принцесса перевела взгляд в окно.

– Что, если нам удастся получить все?

Она надеялась, что он поймет ее и не заставит объяснять. Потому что в самом деле верить в счастливый исход и на политическом, и на личном фронтах казалось верхом наглости.

Даррит понял. По крайней мере, одарил ее пронзительным взглядом, а затем мрачно ответил:

– Тогда я скажу, что наша жизнь – действительно сказка.

Теперь Омарейл охватило волнение: они провели почти две недели в прошлом, спрятали два предсказания, а теперь, в последний день, за несколько часов до конца путешествия решили поменять план, спрятать новое послание и совершенно изменить свое вероятное будущее. Успеют ли они? Будет ли это правильное решение? Полностью ли они воспользовались выпавшим шансом? Страх упущенной возможности вместе с ощущением, что они все делали в последний момент, вызывали учащенное сердцебиение.

И вместе с тем принцессе так не хотелось покидать дом на Северной улице! Обыденность, неторопливость происходящего тут окутывали ее, создавая иллюзию, что так было, есть и будет. Трудно поверить, что через несколько часов они окажутся там, где эти комнаты пусты.

Фрая закончила плести коврик к обеду и взялась за следующий – уже для лавки. Омарейл в это время приготовила рагу. Инструкции ей давала сама госпожа Тулони, поэтому оно получилось не просто сносным, но даже вкусным.

Затем они с Дарритом оставили Фраю с малышом и отправились к дому актрисы, чтобы отвезти заказ. Пока экипаж, покачиваясь, вез их через Астрар, Омарейл думала о новом тексте предсказания.

– А что, если так: «На заре пятого месяца, в день, когда сочтутся браком Принцесса и Советник, будет открыто это предсказание, что будет знаменовать конец заточения наследницы в Лебединой башне. Она выйдет из замка, чтобы дарить народу Ордора свет, который накопился в ее душе за эти годы».

Даррит поднял брови, неопределенно покачал головой, пожевал губы, будто примеряя услышанное, ища слабые места.

– Пафоса маловато, зато весьма однозначно, – вынес он вердикт.

Скоро они приехали к дому актрисы. Увидев Омарейл, та обрадовалась.