– Одной вспышки гнева может быть достаточно, чтобы у вас даже не возникало подобных вопросов.

Он бездумно потер свой шрам.

– Вчера вечером я доехала до вас с извозчиком, – проговорила Омарейл. – Мне было так стыдно перед ним за то, что у меня не оказалось денег, что он сам уехал. Думаю, он теперь недоумевает, как мог не получить плату за такую дальнюю поездку. Мне неловко перед ним.

– Такое будет случаться, пока вы не возьмете ситуацию под контроль, – кивнул Даррит, а затем продолжил: – Эксплет может внушить и ложные эмоции. Но это сложно. Вы должны испытать их, найти внутри себя. Кроме того, это неэтично. Второе правило «Эксплетариума» гласит, что эксплет не должен злоупотреблять своим даром и манипулировать людьми.

– Это запрещено? Но вы внушили радость Дану, когда я его напугала, и отвращение Шторм.

– Это не запрещено – это не приветствуется. Я не люблю использовать свой дар, чтобы управлять людьми, но в случае необходимости могу сделать исключение.

– И где грань?

– В моей голове. Каждый сам определяет ее для себя, как и во всем остальном. Ложь, подлость, злословие – все это относительные понятия и могут выглядеть очень по-разному, в зависимости от точки зрения. То, что один сочтет справедливостью, в глазах другого будет предательством.

– Но должны быть какие-то общие представления, что хорошо, а что плохо.

Он просто молча покачал головой.

Омарейл нахмурилась. Даррит, безусловно, ошибался. Какие-то ситуации могли быть двусмысленными, но были вещи, которые нельзя трактовать двояко. Впрочем, она не собиралась спорить с ним об этом: вступать в философские рассуждения на тему добра и зла ей хотелось меньше всего.

– Вы говорили, – со вздохом продолжила она, – что человек может почувствовать диссонанс, если внушаемые чувства резко противоречат его собственным. Тогда, с Даном…

– Это была непростая работа, – кивнул Даррит, предугадывая вопрос, – позвольте объяснить, что произошло. Первым делом я попытался успокоить господина директора. Когда вы пропали из поля зрения, это стало проще, вы уже не влияли на него. При этом я говорил с ним на спокойную тему, чтобы он связал изменение настроения именно с тем, что переключил внимание с вас на новый объект. Когда я почувствовал, что он спокоен, то начал думать о приятном, чтобы передать ему это ощущение… тихой радости. Затем, почувствовав реакцию, постепенно начал выводить его на выраженно позитивное состояние, сопровождая это соответствующим разговором. Мне пришлось согласиться на просьбу, на которую я не собирался соглашаться. Директор был очень рад.

– О, спасибо. Извините за неудобства.

Она чуть помолчала, вертя в руках изящную чашечку.

– Почему вы решили помочь мне?

– Не мог оставить без присмотра эксплета, вселяющего ужас во всех, кому посчастливилось оказаться рядом. Вы могли устроить настоящий хаос. И уж тем более я не стал бы оставлять директора школы с квадратными от страха глазами. В тот день я впервые допустил вероятность, что вы не понимали, что делали.

– Да?

– Только идиот мог намеренно доводить человека до такого состояния.

– О, спасибо, – Омарейл усмехнулась, тогда как Даррит нахмурился. – Приятно думать, что вы не считаете меня идиоткой.

– Извините, если оскорбил, – пробормотал он, отводя взгляд в сторону.

Она рассмеялась.

– Вовсе нет, я действительно не пыталась напугать его специально. У меня самой все внутри дрожало: сначала я чуть не попалась Сове, потом услышала их возмутительный разговор, а затем еще и была обнаружена. Крайне неприятная ситуация.

Даррит чуть склонил голову набок.

– Господин директор разговаривал с госпожой Дольвейн? О чем они говорили, что его так напугал ваш шпионаж?

Омарейл дернула плечом, но затем подумала, что выдать Дарриту еще один секрет уже не страшно.

– Сова решила женить на мне Дана. И это был не очень лестный для него разговор.

Он задумчиво хмыкнул, а затем уточнил:

– Есть ли что-то еще, что вы хотели бы узнать?

Она покачала головой. Пока что и этого было достаточно, чтобы мозги казались распухшими и слишком тяжелыми от мыслей.

Омарейл чувствовала себя абсолютно беспомощно. Она не знала, что следовало делать со всеми этими знаниями. Теперь ей было известно про дар – но был ли в этом смысл, ведь ей все равно предстояло вернуться во дворец. Кроме того, было совершенно неясно, как она могла вернуться после нарушения пророчества. И, пожалуй, самым непредсказуемым элементом были планы Совы. Что эта женщина намеревалась делать? И что могла сделать Омарейл, чтобы предотвратить это – чем бы оно ни было?

Если только… если только она могла встретиться с Совой и убедить ее каким-то образом отменить предсказание! Омарейл могла внушить госпоже Дольвейн жалость, сострадание, желание помочь.

Погружаясь в размышления о собственном будущем, она чувствовала себя все более и более несчастной.

Когда Даррит заметил, что его гостья начала нервно поджимать губы и тяжело дышать, явно борясь с подступающими слезами, он взял со стола ее чашку с недопитым кофе и сунул девушке в руки.

– Вот, выпейте и успокойтесь.

– Я и так спокойна, – ответила она с вызовом, но тут же сделала несколько больших глотков, чтобы избавиться от кома в горле. – У вас красивые чашки, – заметила она, разглядывая изящный синий орнамент на белоснежном фарфоре.

Это помогало отвлечься.

Даррит вдруг широко улыбнулся.

– Это посуда старой Фраи. Она никогда не разрешала мне пить из этих чашек, хранила в буфете. Запрещала даже прикасаться. Когда я ее спрашивал, зачем же они нужны, если не для чая, она всегда отвечала, что держит их на случай, если в гости придет особа королевских кровей.

Сказав это, он рассмеялся. Омарейл сперва растерянно смотрела на него, а затем ее губы тоже расплылись в улыбке. Веселости в их смехе было мало, и тем не менее это помогло им немного выдохнуть и снять напряжение.

– Не стоит унывать, – Даррит криво улыбнулся, – все не так плохо, как вам сейчас, возможно, кажется…

Омарейл бросила на него недоверчивый взгляд. Он подлил из кофейника горячий напиток и вновь погрузился в думы.

– Это странно, – пробормотала Омарейл.

Что, если Сова все же не собиралась объявлять об исчезновении принцессы? Что, если ждала ее, чтобы обсудить условия возвращения?

Желая отвлечься от угнетающих мыслей, Омарейл встала и начала прохаживаться по комнате, рассматривая картинки на стенах.

– Это – старая Фрая? – уточнила она, указав на портрет красивой женщины.

– Да, – кивнул Даррит, – до того, как она стала «старой». Я ее такой не видел. Сколько я ее знал, она была милой старушкой.

Затем она подошла к фотографиям нынешнего хозяина дома.

– Расскажите, как вы получили свой шрам.

Он молчал, и Омарейл обернулась к нему. Он равнодушно смотрел на свои снимки.

– Мне было десять, – начал он, когда принцесса решила, что уже не услышит ответ. – Я нашел избитого пса. Его лапы были покалечены, он не мог ходить и даже сидеть. Я полгода выхаживал его. Когда Белый – я назвал его Белый – совсем окреп, то я отпустил его на волю. С самого начала было понятно, что этот пес не будет ничьим питомцем. Он постоянно смотрел на улицу, а как только научился снова ходить, подходил к калитке и часами сидел у нее. Я был готов расстаться, но все равно успел привязаться.

После небольшой паузы он продолжил:

– Прошло пару месяцев его свободы, я шел из школы. Проходил мимо рынка и услышал крики местных мальчишек. Мне стало интересно, что их так взбудоражило, и я подошел ближе.

Лицо и тон Даррита были спокойными, но от Омарейл не укрылось, как побелели костяшки сжатых в кулаки рук.

– Там был Белый. Он лежал на боку в грязной луже. Мальчишки стояли вокруг и смеялись, а один, с железным прутом в руках, поднимал его и ставил на лапы. Белый падал, его лапы подкашивались. Он не мог встать. Это веселило их еще больше. Один предложил дать псу по задней лапе, так как та подкашивалась меньше других.