Омарейл продолжила беседу со своими гостьями. Сперва дети были скованны, но вскоре разговорились и начали воодушевленно делиться своими маленькими радостями и горестями. Она поняла, что многое из того, о чем мечтали девочки, она легко могла сделать для них. Куклы, хорек в живом уголке, красные ботиночки и прочие желания были записаны ею, чтобы потом быть переданными Бериоту. Он проводил гостей и вернулся в Комнату Встреч.

– Я восхищен вами, Ваше Высочество, – произнес он, и Омарейл почувствовала, что ее щеки покрылись румянцем.

Она не сделала ничего особенного, но ей все равно было приятно слышать похвалу.

Уже на следующий день стараниями Бериота в «Освещении» появилась трогательная статья, в которой воспитанницы детского дома делились впечатлениями от встречи. Что ж, Омарейл готова была признать, что и столь лестная для нее заметка пришлась ей по душе.

Даль первые десять минут своего визита не могла выдавить из себя и слова. Затем она все же поборола робость и начала отвечать на вопросы Омарейл. К концу встречи она совсем осмелела и спросила сама:

– А как вам живется… взаперти?

Омарейл слышала в голосе Даль сочувствие, и ей стало стыдно. Ребенок, оставшийся без родителей, не имевший ни личных вещей, ни каких-либо преимуществ в жизни, сострадал ей.

– Мне живется очень хорошо, – с улыбкой ответила Омарейл. – Раньше, когда я только и делала, что жалела себя, мне было плохо. А потом я решила перестать, и мне стало хорошо. Я слышала, что ты всю жизнь мечтала познакомиться со мной.

– Да! – смущенно воскликнула Даль.

– Как ты себя теперь чувствуешь?

– Я не знаю, это так странно. Мне очень хочется улыбаться. И вот тут дышать трудно, горло сжимается. А в животе будто бы фейерверк.

– Видимо, ты счастлива.

– О, наверное!

Омарейл и сама улыбалась.

В тот вечер они с Бериотом составили план встреч на ближайший месяц. Почти каждый день у нее были приемы и совещания. Вскоре появились и собеседники, с которыми она начала вести регулярную переписку.

Разумеется, она все еще желала видеть окружение, смотреть им в глаза. Но даже не имея такой возможности, она все равно чувствовала себя гораздо менее изолированной, оторванной от жизни и общества.

В один из визитов Совы Омарейл спросила:

– Госпожа Дольвейн, в пророчестве говорится, что я не должна встретиться ни с одним живым человеком, верно?

– Да, Ваше Высочество.

– Но там не говорится, что мне нельзя покидать комнату.

Эта мысль посетила ее совсем недавно и так ошарашила, что Омарейл несколько минут неподвижно сидела в кресле, пытаясь найти изъян в своей теории.

Сова ответила не сразу. Пауза была короткой, но все же не ускользнула от внимания Омарейл.

– Верно, Ваше Высочество. Но не стоит забывать о безопасности. Здесь вы под надежной охраной…

Омарейл мысленно усмехнулась.

– …многие люди захотят воспользоваться ситуацией.

– Никому не нужно знать. Я не предлагаю отправиться в путешествие по Ордору. Я говорю лишь о небольшой прогулке по замку.

Но Сова была непреклонна. Она расписала ужасы, которые могли свалиться на голову принцессы, реши та выйти из комнаты. Омарейл поняла, что рассчитывать не на что: если Сова что-то решила, переубедить ее было невозможно.

Другое дело – родители. Омарейл возлагала на них большие надежды. Но едва начался разговор, она поняла, что и с ними ничего добиться не удастся: стоило им услышать о размышлениях дочери, они тут же принялись наперебой убеждать ее в опасности такой затеи. Омарейл была уверена, что с ними поговорила Сова. Они использовали те же аргументы.

И все же, несмотря на то что ей не удалось получить большей свободы передвижения, внутри она чувствовала себя гораздо свободнее.

Омарейл попросила больше фотографий города, Севастьяна принесла ей целый альбом с достопримечательностями Ордора. Раньше ей не делали таких подарков, так как боялись ее реакции. Еще в подростковом возрасте она своими всплесками ярости дала понять, что информация о том, как велик и многообразен этот мир, не приветствуется.

Осень закончилась, за ней пришла зима. В Астраре снег был редким явлением, но температура воздуха опускалась настолько, что стоило открыть окно и холод пробирал до костей за секунды. Это, впрочем, не мешало Омарейл заниматься спортом в полностью проветриваемом помещении. Она закалялась таким образом с самого раннего возраста, поэтому мороз не пугал ее.

Одеяла в ее спальне сменили на тяжелые пуховые, камин теперь работал почти все время. Омарейл попросила у придворных портных сшить для нее подобие мантии с меховым подкладом. Она объяснила свою просьбу тем, что стала открывать в Оранжерее все окна и гулять там, представляя, будто находится на улице. Теперь ей требовалась теплая верхняя одежда и обувь.

Себе она признавалась, что не исключала возможности новой прогулки по Астрару. Город манил ее. Искушение было слишком велико.

Впрочем, пока ей удавалось находить себе занятия, которые помогали отвлечься от соблазняющих мыслей.

Например, она воспользовалась тем, что Дан навещал ее не меньше одного раза в неделю, и начала кипучую деятельность по развитию школы.

При финансовой поддержке личного фонда принцессы были организованы дополнительные занятия для школьников. В качестве дисциплин Омарейл выбрала живопись, пение, шитье и театральное мастерство. Дан сообщил, что на все занятия группы были полностью укомплектованы за неделю. Не последнюю роль в этом сыграло то, что вести занятия – по высочайшей просьбе Ее Величества – были приглашены Эгор Вантау, молодой живописец, крайне популярный благодаря эпатажным выходкам и необычным выставкам, широко известная в Ордоре группа «Кости», состоявшая из трех привлекательных молодых людей, дизайнер модного дома «Солярис», в котором одевалась вся знать и, наконец, Шторм. Омарейл выслала госпоже Эдельвейс личное письмо с просьбой взять на себя ведение театральной группы школы. Она была уверена, что это польстило Шторм, и это был единственный способ хоть как-то загладить вину за «Листопад».

С началом зимы они с Даном приступили к подготовке новогоднего праздника. На зимние каникулы был запланирован ремонт некоторых помещений. На первый месяц года был приглашен профессор лингвистики из Университета Лебрихана с лекцией о древних языках.

Дан поначалу вел себя скованно и неуклюже, но со временем понял, что может получить выгоду от отношений с принцессой. Он был так предан школе, что готов был пойти на любые жертвы ради того, чтобы сделать ее лучше и дать ученикам возможности для развития. Поскольку Омарейл и сама желала приносить пользу Астардару, их встречи свелись к обсуждению школьных дел, отчетам, составлению списков и планов. Только иногда Дан пытался нарушить их деловые отношения неловкими личными вопросами. В таким моменты Омарейл действовала по-разному: либо жестоко подшучивала над ним, либо делала вид, что просто не расслышала.

Иногда на нее накатывало ностальгическое настроение, и она задавала Дану вопросы, надеясь услышать знакомые имена.

– Расскажите мне о классе, в котором учится Шторм, – попросила она однажды.

Вечер был поздний и особенно холодный, поэтому, вопреки своим правилам, Омарейл сидела в кресле, свернувшись калачиком и укрывшись меховым одеялом.

– Это обычный класс, – ответил Дан. – С обычными подростковыми проблемами, средней успеваемостью и более или менее удовлетворительной дисциплиной.

Омарейл спросила, как звали куратора, и, услышав имя госпожи Зарати, уточнила, та ли самая это госпожа Зарати, что вела математику. Дан рассказывал о ней когда-то давно. Получив подтверждение, она ненадолго замолчала.

– На карте я видела Спуск Зарати недалеко от Торговой стороны, – сказала она. – И еще есть Дворец Зарати. Она из богатой семьи?

– Ее муж, насколько мне известно, принадлежал к этому роду. Но Зарати – огромный клан. Они расселились по всему Ордору и живут в самых разных условиях. Одни владеют замками и дворцами, другим осталось лишь громкое имя. Дворец Зарати когда-то принадлежал Лораду Зарати, который не имел наследников. Он завещал его Астрару. Именно по его желанию там был основан Центр Искусств.