Монолог Петра оборвался. Он снял очки, чтобы протереть их платком, но я отчётливо видел, как дрожат его руки. Моя ярость окончательно схлынула, оставив неприятную смесь замешательства и сомнений.

Интерфейс молчал, только констатировал учащённый пульс Петра и повышенный адреналин в его крови.

— Так ты знаешь, кто я такой?

Юсупов кивнул, водрузив очки на переносицу.

— Я был не только в поместье «Золотые ключи» во время нападения, но и в Центральном парке, когда Диму вели на убой. Я пытался помешать, однако смог лишь активировать портал не в том месте и не в то время.

В голове всплыли слова Лиски: «Ты же сбежал и каким-то образом активировал портал прямо в Центральном парке». Тогда я не придал этому значения, но сейчас слова Петра приоткрывали ещё одну завесу тайны Дмитрия Соловьёва.

— Ты хочешь сказать, что пытался его спасти?

— Да, — Пётр вздохнул, и его голос стал тише, будто он заново переживал ту ночь. — Я ждал его на вокзале, но меня опередили. Ты сам знаешь, что боец из меня никудышный. Всё, что я умею, это хорошо прятаться, просчитывать варианты событий, находить выходы из сложной ситуации. Да и этому тоже научил Дима.

Юсупов вдруг расстегнул ворот своей рубашки, доставая из-за пазухи спрятанный артефакт, что скрывал его от воздействия менталиста.

— Вот, — положив его на стол, произнес Пётр, — родовой артефакт. Подарок моей матери. Таких больше ни у кого нет.

Краем глаза заметил, как поморщился Саша. Поток чужих воспоминаний тут же отразился на его лице.

— Теперь вы сами можете увидеть всё. Я не стану сопротивляться, — спокойно произнёс Юсупов, но интерфейс тут же выдал, что его уровень адреналина в крови повысился до предельной точки.

Пётр боялся того, что сам предложил сделать.

— Нет… нет… нет, — возразил ему Саша, — ты не представляешь, какому риску себя подвергаешь.

Виконт отчаянно посмотрел на меня, надеясь, что я сам отговорю Петра от этой затеи.

Я молчал. Доверия к Юсупову больше не было. Если он сам того хочет, препятствовать не стану, но и отговаривать не собираюсь. Видимо, Александр понял мою позицию и отступил на шаг. Однако Пётр остановил виконта.

— Аверин Александр, твоего дара боятся даже в имперских кругах. Неужели ты думаешь, что я позволю какому-то слабенькому менталисту коснуться своего сознания? Нет. Ты даже сам не понимаешь, насколько силён, и сейчас можешь помочь нам всем разобраться в сложившейся ситуации. В конце концов, это и в твоих интересах, — голос Юсупова звучал твёрдо, но я чувствовал, что он до конца не верит в то, что говорит.

Зелье Степана «Туман в сознании» закончилось. Страховки больше не было. Оставалось только слепое доверие к Александру.

— Прошу! — взмолился Пётр, схватив виконта за руку. — Помоги!

Ещё минуту оба молчали, глядя друг на друга, а потом Александр кивнул, жестом указывая нам сеть рядом. Подчинившись, я присел на краешек скамейки напротив Юсупова. Александр остался стоять между нами, как беспристрастный, но необходимый инструмент. В позе друга читалось напряжение. Он ненавидел то, что ему предстояло сделать, но решение было принято.

— Я не буду искать воспоминания, — тихо сказал Александр, но так, чтобы слышали все. — Я дам тебе возможность показать то, что ты хочешь. Ты сам веди меня. Но помни: если попытаешься скрыть что-то важное или направить по ложному пути, я это почувствую. И тогда… тогда я уже не буду сдерживаться.

Это был невероятный риск для обоих. Пётр добровольно открывал сознание, но Александр добровольно отказывался от контроля, становясь ведомым. Это был акт предельного, хрупкого доверия в ситуации, где доверия не было вовсе.

Пётр кивнул. Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

'— Я больше не могу, — говорю я, падая на влажную траву, больно разодрав колено.

— Можешь, — упрямо повторяет чей-то голос, хватая меня под руку и продолжая тащить вперёд.

— Моя нога, — упираюсь я, боль в бедре отдаёт в позвоночник дикой пульсацией, — она горит огнём.

— Ничего. Уложишься в норматив — сможешь отметить Рождество дома, а не в нашей казарме.

— А как же ты? — к горлу подступает ком, тот, кто меня тащит, не думает о себе.

— Меня там всё равно никто не ждет…'

Картинка уплыла, оставив меня с чувством замешательства. Пётр действительно был сильно привязан к Диме. Но одно только это воспоминание не давало полной уверенности в его словах.

Я уж было собирался открыть глаза, как новое видение накрыло меня с головой.

'Ночь. Тёмная комната, точь-в-точь как школе-интернате Святого Дмитрия Донского. За окном идёт снег.

— Этот регулятор может изменить всю мою жизнь, — мои слова, полные болезненной надежды, звучат как заклинание. — Завтра я покину школу и смогу отправиться в Архангельск.

— Я напишу матери письмо. Надеюсь, она поможет тебе.

Изображение поплыло, и я увидел лицо говорящего, так похожее на моё собственное'.

Значит, в Архангельск Пётр приехал с той же целью, что и тогда. Вот и повод. Моя мать наверняка отказалась отдавать Юсупову регулятор, за что и поплатилась собственной жизнью. Но видение снова сменилось, открыв моему взору уже знакомую картину.

«Темнота. Чей-то отчаянный вопль прорывается до моего сознания. Я накладываю на себя руну 'Ледяной покров». Артефакт матери защищает меня от глаз менталиста, что ворвался в поместье «Золотые ключи». Они не видят и не слышат меня, но мои ноги всё равно подгибаются от страха.

— Уходим, — говорит главарь, и шестеро человек спешно покидают особняк, чуть не задев меня в дверях.

Медленно поднимаюсь на второй этаж. Тело Григория Соловьёва лежит на полу возле кабинета. Он мёртв.

Я иду дальше. Спальня. В дверях, прижав руки к груди, лежит Елена Соловьёва, жена барона. Пытаюсь нащупать пульс. Его нет.

Следующая комната. Детская. Анастасия. Девушка лежит на полу. Её лицо, полное страха, навеки застыло в безмолвном крике. Её младший брат, кажется, мирно спит в своей колыбели.

Нет! Он мёртв! Он только кажется спящим'.

На лице почувствовал странную сырость. Что это? Слёзы?

Рядом слышу учащённое дыхание Саши. Его пальцы на моих висках дрожат. Он на пределе. Держится из последних сил.

«Впереди пылает портал. Дима только что скрылся в его пылающем чреве. Я прячусь в кустах, до боли в пальцах сжимая артефакт матери. Ещё две фигуры застыли, преградив мне дорогу. Накинув 'Ледяной покров», собираюсь юркнуть мимо двух головорезов, но тут происходит неожиданное.

Из портала появилась фигура Димы, абсолютно голая, без магических татуировок на теле. Я присматриваюсь. Подхожу ближе.

Спина друга безупречно ровная, без следов ожогов, словно он никогда не прикрывал меня своей спиной от горящего «Фаербола», кинутого Титовым. Сколько раз я говорил, что могу достать мазь, которая скроет эти уродливые шрамы, но он отказывался. Говорил, что они напоминают, кто именно является его настоящим другом. И вот теперь их нет.

Я застыл, размышляя над тем, что делать дальше. Дима ушёл в портал. На его место пришёл дубликат. Значит, для друга назад дороги нет. Его место уже занял он — неизвестный мне человек.

Боль потери сдавила грудь'.

Картинка расплылась на тысячи осколков. Виконт покачнулся и тяжело опустился на скамью рядом со мной. Его лицо было пепельно-серым, дыхание прерывистым. Саша принял на себя не только образы, но и отголоски той боли.

Пётр сидел сгорбившись и уставившись в стол перед собой, на котором лежал его артефакт.

Я провёл рукой по лицу, вытирая влагу. Мои пальцы были мокрыми. Да, это были слёзы. Не мои. Петра. Его ужас от увиденного в «Золотых ключах» и боль от потери единственного человека, что принимал его таким, какой он есть.

— Ты видел, как я появился из портала в ту самую ночь, когда он исчез, — произнёс я.

Это было не вопрос. Воспоминание говорило само за себя.

Юсупов медленно кивнул, не глядя на меня.

— Да. Я стоял в кустах. Я видел, как он ушёл. И как через несколько мгновений из портала вышел ты. Совершенно голый, — голос юноши был монотонным, лишённым эмоций. — Видел, как ты огляделся, словно не понимая, где находишься. Видел, как ты упал от «Багровой чахотки». Видел, как тебя тащили к реке головорезы, что похитили тебя, то есть Диму, на вокзале.