— Барон Соловьёв? — произнёс он. Голос был тихим, но обладал странной силой. — Или вам больше нравится Дмитрий? Садитесь. Меня зовут Анатолий Владимирович Никифоров, и нам многое предстоит обсудить.

— Дмитрий, — легко сказал я, занимая свободное кресло. — Титулы оставим для официальных церемоний. Тем более меня уверили, что встреча будет неформальной.

Никифоров оценивающе кивнул, усаживаясь напротив. Его взгляд скользнул по моей простой одежде, задержался на запястьях без татуировок.

— Ваше исчезновение вызвало много вопросов, Дмитрий, — начал он, переплетая пальцы в замок. — А появление — ещё больше. Особенно учитывая обстоятельства гибели вашей семьи.

Вот оно. Начинается.

— Анатолий Владимирович, если бы я понимал, что происходит, меня бы здесь не было. Мои ожидания от жизни в последние месяцы сводились к миске с похлёбкой и надежде увидеть солнечный свет. Так что простите, если я не оправдал чьих-то бюрократических ожиданий.

Он даже не моргнул, глядя на меня ничего не выражающим взглядом.

— Расскажите, что с вами произошло?

Перед глазами всплыл кадр из фильма «Неуловимые мстители», где испуганный атаман с перекошенным лицом рассказывал про приключения четверых подростков, воюющих за Красную армию. На моём лице вдруг всплыла неуместная улыбка. Я закашлялся, пытаясь прикрыть её рукой.

— Простите, — проговорил я, давясь и хлопая себя по груди. — Не могли бы вы дать мне стакан воды?

Никифоров на мгновение замер, его ледяная маска дрогнула, сменяясь лёгким недоумением. Затем он взял трубку телефона и, набрав короткий номер, произнёс:

— Лидочка, будьте добры, принесите две чашки горячего кофе и что-нибудь перекусить. У нас будет очень долгий разговор.

Всё это он произнес, не отводя от меня глаз и попутно наливая стакан воды.

Вскоре в кабинет вошла женщина в строгом чёрном платье. На подносе она несла два дымящихся стакана с ажурными металлическими подставками и небольшую фарфоровую тарелку с крошечными бутербродами с ветчиной и сыром.

Ноздри уловили бодрящий аромат свежесваренного кофе.

— Спасибо, Лидочка, — кивнул Никифоров, и в его голосе впервые прозвучали человеческие нотки.

Когда дверь за ней закрылась, следователь подвинул один из стаканов в мою сторону. Пар поднимался тонкой струйкой, закручиваясь в причудливые узоры.

— Пожалуйста, угощайтесь, — произнес Никифоров, его ледяной взгляд снова был прикован ко мне. — Долгие разговоры требуют сил.

Я благодарно принял стакан, с удовольствием вдыхая приятный аромат. Сделал глоток, ощутив, как горячий напиток обжигает внутренности. И, поставив стакан на место, принялся рассказывать всё, что помнил, начиная с того самого момента, как оказался в Центральном парке голым, среди бандитов, пытающихся меня убить.

Естественно, я не забыл добавить, что не помню ничего, что происходило до этого момента.

Я говорил методично, опуская лишь способность интерфейса копировать заклинания. Всё остальное было чистой правдой: Лиска с её заклинанием «Багровая чахотка», Лютый и Малыш, ледяная вода Северной Двины, тюрьма и Окороков. Я описывал это как череду кошмаров, в которую был втянут по воле судьбы.

Никифоров не перебивал. Он сидел неподвижно, не проявляя никаких эмоций. Я умолк, дав ему переварить услышанное.

Эта история слишком абсурдная, но именно поэтому она и могла быть убедительной. Кто в здравом уме стал бы выдумывать такое алиби?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Значит, у вас амнезия? — наконец произнёс он. — Удобная позиция. Очень. Она объясняет всё и одновременно ничего. Вы предлагаете мне поверить в цепь невероятных совпадений, скреплённую полным провалом в памяти именно в той части, что могла бы пролить свет на происходящее?

Я развёл руками, подхватив с тарелки бутерброд и предоставляя Никифорову самому принимать решение в сложившейся ситуации.

— Знаете… — вдруг добавил он, глядя, как с тарелки исчезает ещё один бутерброд, — если бы не сыворотка правды, добавленная в ваш напиток, я бы ни за что не поверил в этот бред.

Я замер с бутербродом на полпути ко рту. Сыворотка правды. Вот откуда эта внезапная откровенность! Вот почему я выложил всё, почти всё, что знал. Но если она действует…

— Вы… — я сглотнул, глядя на собеседника. — Вы верите мне?

Никифоров тяжело вздохнул. Впервые за весь разговор он выглядел не всесильным следователем, а уставшим, измотанным человеком, столкнувшимся с чем-то, что не укладывалось в его картину мира.

— Сыворотка не заставляет говорить правду, — ответил он, отводя взгляд к окну. — Она не делает историю правдоподобной. Но она подтверждает, что рассказчик верит в то, что говорит. А вы верите в каждое слово своего абсурда. Вы действительно считаете, что вас атаковали бандиты по имени Лиска и Лютый.

Он резко встал и прошёлся по кабинету.

— Это не отвечает на главные вопросы. Действительно ли вы являетесь Дмитрием Соловьёвым? Но портал откликнулся именно на ваше прикосновение! — Никифоров остановился напротив, кинув беглый взгляд на мои руки. — Но это не доказывает, что вы не самозванец.

Он вернулся к столу и с силой упёрся в него ладонями. В глазах следователя горел уже не скепсис, а холодный, расчётливый интерес.

— Итак, Дмитрий, — произнёс он, и в голосе снова зазвучала сталь, — давайте начнём сначала. Как вас зовут?

Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Сделав глубокий вдох, я ответил, глядя следователю прямо в глаза:

— Дмитрий. Дмитрий Григорьевич Соловьёв.

Никифоров изучающе смотрел на меня, словно пытаясь разглядеть трещину в этом утверждении.

— Любопытно, — протянул он. — Вы либо настолько вошли в роль, что сами в это верите, либо… — он не договорил.

По взгляду Анатолия Владимировича было ясно: есть и другие, более сложные варианты.

Его рука вновь потянулась к телефону.

— Михаил Борисович, голубчик, будьте так любезны, зайдите ко мне.

Буквально секунд через тридцать в кабинет ворвался запыхавшийся мужичок в потрёпанной одежде и с густой шевелюрой, торчащей в разные стороны. Пуговицы его пиджака были расстёгнуты, а в некоторых местах и вовсе отсутствовали. На желтоватой рубашке красовалось ярко-красное пятно от кетчупа. Весь вид говорил о том, что Михаил Борисович только что оторвался от какого-то захватывающего эксперимента или архива, а, возможно, от того и другого одновременно.

— Анатолий Владимирович? — он бросил на меня беглый, но невероятно цепкий взгляд, словно сканером прошёлся с головы до ног, и тут же перевёл внимание на начальника. — Я как раз анализировал аномалии в деле о контрабанде, — помявшись, он нервно поправил очки, съехавшие на кончик носа, — но если у вас что-то срочное…

— Знакомьтесь, — перебив его, произнёс Никифоров, — Дмитрий Григорьевич Соловьёв.

Михаил Борисович замер, его глаза округлились. Он снова уставился на меня, на этот раз с нескрываемым, почти детским любопытством.

— Соловьёв? — прошептал он. — Тот самый? То есть… живой? — мужчина замолчал, поймав предупредительный взгляд Никифорова.

— Вот это мы сейчас и проверим, тот самый ли он? — в голосе начальника снова послышались металлические нотки. — Готовы?

Михаил Борисович поморщился, но всё же кивнул, поставил свободный стул прямо напротив меня и раскинул руки в стороны.

— Готовы? — вновь уточнил Никифоров, и, не дожидаясь подтверждения, обратился ко мне. — Как вас зовут?

Я с вызовом посмотрел на следователя:

— Дмитрий Григорьевич Соловьёв.

— Кто ваши родители?

— Не знаю, — сцепив зубы, прошипел я.

Никифоров что-то черканул на листке бумаги и снова глянул в мою сторону.

— Как зовут вашу сестру?

— Анастасия Григорьевна Соловьёва, — чувствовал, как в голове медленно растёт напряжение.

— Как зовут брата?

— Не знаю, — напряжение усилилось, начиная давить изнутри на глазные яблоки.

— Где вы были в момент убийства ваших родителей?