— Когда мы сможем приступить к тренировкам? — спросил я, чувствуя, как нетерпение гложет меня изнутри.

Степан тяжело вздохнул, и его взгляд на миг устремился куда-то вдаль. Он встал, отряхивая с колен песок.

— Терпение — не добродетель, мальчик. Это необходимость. Пока твоё тело восстанавливается, дух должен закалиться.

Старик повернулся и пошёл к дому, его трость отстукивала неторопливый ритм по мокрому песку. Виконт, до сих пор лежавший с закрытыми глазами, приоткрыл один и метнул на меня понимающий взгляд.

— Он всегда такой, — сипло прошептал Аверин. — Но Степан никогда не ошибается.

Все последующие дни были похожи друг на друга как братья-близнецы. Суровый отлаженный ритм, не оставляющий места слабости.

Утро начиналось с завтрака. Густая овсяная каша, кусок мяса или сытной вяленой рыбы. Потом пробежка по влажному песку. Сначала до валуна и обратно. Через день — два круга. Через четыре — уже по три и более.

Если старику казалось этого недостаточно, то он добавлял ещё один круг, пока тело не отказывалось слушаться своего хозяина. Дистанция, казавшаяся марафонской, увеличивалась с каждым днём. Боль в мышцах из острой стала привычной.

— Сто приседаний!

— Сто отжиманий!

— Сто подтягиваний!

Командовал Степан, а я ощущал себя любимым героем аниме моей покойной сестрёнки. То ли из «Ван панч мен», то ли из «Поднятия уровня», уже и не вспомню. Но она обожала эти истории, где упорные тренировки волшебным образом превращали тщедушного юношу в силача.

Я тогда посмеивался над увлечением сестры. Теперь же воспоминания отзывались в памяти горьким и светлым эхом, придавая моим усилиям странный двойной смысл. Я делал эти сто отжиманий не только для себя. Я делал их и для неё, словно пытался доказать, что сказки о силе духа — не совсем вымысел.

До обеда Степан давал теоретические уроки. Иногда долгие и занудные, от которых дико хотелось спать. А иногда ограничивался двумя фразами.

— Думай! — стуча пальцем по лбу, завершал он каждую лекцию.

И я думал.

Интерфейс по-прежнему беспомощно мигал ошибками на любой его рисунок, но теперь я чувствовал не только раздражение, но и проблески чего-то нового — крошечные сдвиги, едва уловимый отклик на моё упрямое «хочу».

После сытного обеда меня уносило в крепкий, провальный сон, в котором тело спешно латало свои изъяны. Уж не знаю, какое зелье подсыпал Степан в еду, но просыпался я всегда бодрым и готовым к новым свершениям.

И новая порция испытаний не заставляла себя долго ждать. Пробежка под уже более высоким солнцем. Потом — приседания. Потом — отжимания на холодном песке, пока дрожь в руках не сменялась огнём в мышцах. Мы занимались до тех пор, пока скрип перегруженных сухожилий не становился слышен нам самим, а дыхание не превращалось в хриплые порывистые вздохи.

И так изо дня в день. Наши тела, хоть и медленно, но менялись. Круги под глазами становились менее явными. На рёбрах понемногу начало нарастать мясо, а живот приобрёл тощий, но упругий мышечный рельеф.

Иногда Степан по вечерам уходил в город, возвращаясь на рассвете с котомкой свежих продуктов и ворохом новостей. Через его скупые, обрывистые рассказы я по крупицам собирал картину этого мира.

Экономика, к моему удивлению, оказалось до боли схожа с российской из моего времени, только всё было вывернуто наизнанку. Здесь один доллар стоил всего пять копеек. Я сначала не поверил своим ушам, пока Степан, ворча, не швырнул на стол смятый ценник из лавки.

— На, — недовольно буркнул старик.

— Ведро Кока-колы — 2 копейки. Хлеб — 1 копейка, — читал я вслух, с каждой фразой округляя глаза.

Вся их финансовая система держалась на чём-то своём, магическом, а привычные мне валюты были жалкими разменными монетами для заграничных безделушек.

Но главные новости всегда были мрачнее цен на хлеб.

— Бунт в изоляторе окончательно подавлен, — бубнил Степан, разбирая покупки. — Потери среди стражников — семь человек. Среди заключённых — сорок три. Всех зачинщиков ликвидировали.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— А нас? — спросил я, откладывая краюху хлеба. — Ищут?

Степан на мгновение замер, его пальцы застыли на завязке мешка с мукой.

— Беглого немага? — он хмыкнул, но в смехе не было веселья. — Нет. Твоё дело закрыли. Следствие объявило, что тело сгорело при пожаре.

— При каком пожаре? Пожара, вроде, не было? — удивился я, но старик лишь развёл руками, мол: «А кто его знает?».

— А вот его разыскивают, — он кивнул на Александра. — Но не как беглого узника. А как маньяка-убийцу, совершившего побег и, по логике следствия, готовящего новые злодеяния. За его голову объявлена награда. Очень солидная.

В хижине воцарилась тишина. Теперь мы были не просто беглецами. Мы были призраками для системы и желанной добычей для любого, кто прочитает листовку с портретом Александра.

— Значит, — тихо проговорил виконт, сжимая кулаки, — они не просто подставили меня. Они превратили моё имя в синоним чудовища. Чтобы даже намёк на мою невиновность выглядел кощунством.

Степан молча кивнул, и в этом молчании таился страшный ответ. Наша свобода была зыбкой.

— И какой у нас план? — посмотрев на старика, спросил я.

Почему-то во мне была непоколебимая уверенность, что этот хитрый слуга уже давно составил маршрут для отступления. В конце концов, перед ним стояла сложная задача: найти новое укрытие, в котором можно применять магию.

И я оказался прав.

Степан ответил на мой взгляд лукавым прищуром.

— Твоя кровь… — неоднозначно протянул он, и в глазах вспыхнул огонёк, какой зажигается у картёжника, идущего ва-банк. — Ты носишь в себе ключ. Ключ к единственному месту, куда они не сунутся. К последнему убежищу, которое не сможет обыскать без твоего дозволения даже личная гвардия Императора.

Он сделал паузу, давая осознать вес этих слов.

— Родовое гнездо Соловьёвых и их фамильный портал.

Александр резко выдохнул, будто получил удар в грудь.

— Ты спятил, старик? Это первое место, где их ищейки будут рыскать! Это ловушка!

— Именно поэтому никто не подумает, что мы посмеем сунуться туда, — парировал Степан. — Все считают, что вход в портал запечатан, ведь кроме наследника никто до приказа Императора не посмеет туда явиться. Никто, кроме Соловьёва, не может активировать его.

Степан повернулся ко мне, взгляд был тяжёлым.

— Ты — его единственный шанс, мальчик. А он — твой. В тех стенах могут быть ответы. О том, кто ты. О том, почему ты попал в этот мир. И, возможно, — его взгляд скользнул по Александру, — настоящие улики, способные очистить честное имя рода Аверина.

— Кто-то убил всю семью Соловьёва, — тихо сказал я. — Что, по-твоему, мешает убийцам устроить засаду на том месте, которое, по их мнению, должен рано или поздно посетить единственный выживший наследник, сбежавший от них в парке?

— Ничто, — просто ответил Степан. — Кроме одного. Они уверены, что наследников не осталось.

Я перевёл взгляд с неподвижного, как изваяние, Степана на Александра.

— Это точно ловушка, — прошептал он наконец.

— Единственная ловушка, в которую они не сунут нос, — вновь повторил Степан. — Все считают поместье Соловьёвых проклятым местом, а портал в другой мир запечатанным. Для них это уже решённое дело.

— А для нас? — взгляд Аверина упёрся в меня.

— Для нас это место может стать спасением, ведь там мы сможем спрятать твою ауру от чужих глаз, — слуга тоже посмотрел на меня. — Если, конечно, поместье примет твоего друга за барона Дмитрия Соловьёва.

Идея была безумной. Сумасшедшей. И вместе с тем единственно верной. В этом мире, где за Александром охотились не только полицейские, но и силы куда могущественнее, найти другое, столь же надёжное укрытие рядом было попросту невозможно.

— А магии сможете меня там учить?

— Если зайдём в портал, то да. А если сможешь открыть его, то получится, что Дмитрий Соловьёв теперь ты.