Мой измученный мозг тестировщика заскрипел от попытки осмыслить эту примитивную сложность.

С одной стороны — имперские мундиры, газовые фонари, с другой — технологии, превосходящие известные мне. В документах стоял две тысячи сорок пятый год. Альтернативное будущее, которое пошло по пути магии, а не микрочипов. И в этой чудовищной машине, плывущей по тёмным переулкам, эта дихотомия ощущалась особенно остро.

Автомобиль как призрак скользил по задворкам города, избегая освещённых улиц. Багровое зарево над тюрьмой постепенно уменьшалось.

Александр выдохнул с облегчением и гордостью:

— Степан, старый друг, я не сомневался. Твои подземные толчки были единственным, что скрашивало моё заключение. Спасибо, что не оставил меня одного в этой каменной могиле.

— Это был единственный способ, господин, — без единой эмоции ответил старик, не отрывая взгляда от дороги впереди. — Односторонняя связь. Пульс земли, что я посылал, был моим голосом. Рискованный план. Я рассчитывал пробраться в казематы и взломать вашу дверь лично, когда подготовлю всё для бегства.

— Но как ты догадался, где я? И что вообще происходило за стенами? — изумлённо спросил Александр. — Оттуда ведь никого не выпускают. Либо на плаху, либо… на рудники, где люди исчезают навсегда.

— Тюремная система неидеальна, — наконец произнёс Степан. — Конвои, этапирующие на рудники, уязвимы в пути. Мне дважды удавалось выкрасть из-под носа у стражников приговорённых, которых уже списали со всех счетов. Они, умирая от чахотки в безопасном месте, были куда разговорчивее, чем при жизни. А ещё… — он слегка повернул голову, и в полумраке я увидел жёсткую усмешку на губах, — был один надзиратель. С неуёмной страстью к крепкому. Он любил хвастаться, как сторожит самого виконта-душегуба. Его болтовня стоила мне нескольких бутылок дорогого вина, но позволила собрать мозаику. Я знал ваш примерный блок, знал об «Узах безмолвия» и планировал обрушить последнюю руну к дню рождения вашего покойного отца. Это был бы… символичный жест. Но вы… освободились раньше. Неожиданно.

— Без моего нового союзника ничего бы не вышло, — Аверин кивнул в мою сторону. — Дмитрий сделал невозможное: вырвал из лап «Уз безмолвия» голыми руками.

Степан бросил на меня резкий оценивающий взгляд.

В свете головной панели авто я увидел, как его пальцы, лежавшие на рукояти трости, судорожно сжались, будто готовясь к удару.

— Молодой человек, а какая у вас фамилия? — спросил Степан.

Он медленно повернулся ко мне. Машина продолжала движение, словно управляемая незримой рукой, абсолютно ровно.

— У меня провал в памяти, — пояснил я. — Очнулся в парке несколько месяцев назад… может, больше. Я потерял счёт времени в тюрьме. Не помню ничего.

— Позвольте взглянуть на ваши руки, — с ледяной вежливостью попросил Степан.

Я протянул. Проводник резким движением отодвинул рукава моей грубой тюремной робы.

Острый взгляд изучил чистую кожу запястий, где у местных магов красовались символы. Лицо Степана, и без того суровое, окончательно окаменело.

Мужчина впился в меня глазами, затем перевёл взгляд на Александра.

Мой товарищ по заключению не выдержал.

— Степан, выкладывай! Что? Что произошло?

Старик медленно выдохнул.

— Дубликат.

— Что? — не понял Александр.

— Он один в один. Дмитрий Соловьёв вылитый молодой барон. До последней чёрточки, до излома бровей. Только… — Степан снова посмотрел на мои запястья, — только татуировок нет. А у покойного барона они были.

Александр замер, уставившись на меня с совершенно новым выражением, не благодарности, а шока и стремительно нарастающего подозрения.

— Ты уверен? Я ведь не был знаком с Соловьёвым.

— Уверен.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Всё обретало новый жуткий смысл. Выстрелы в парке, слова «вернулся» и «барон». Я не просто был похож на какого-то аристократа. Я был двойником человека, семью которого жестоко убили. И, как я успел понять по обрывкам разговоров в тюрьме, главным подозреваемым в этом убийстве был виконт Александр Аверин. Человек, с которым я только что совершил побег и которому начал доверять.

Мы ехали больше часа. Сначала угловатый автомобиль петлял по задворкам, затем вынырнул на загородную дорогу, а вскоре и вовсе свернул на едва различимую колею, уходящую в глухой хвойный лес.

На ухабах и ямах автомобиль сильно трясло.

Дребезжание и тряска отдавались огненной болью в ключице, и я мысленно проклинал Степана, что у него не было никакого обезболивающего под рукой.

Проводник лишь коротко сообщил, что ехать осталось немного.

Наконец мы остановились.

Перед нами, на самом берегу холодного безбрежного моря, стоял старый рыбацкий домик. С виду это была развалюха: покосившиеся ставни, облупившаяся краска, серая, потрескавшаяся от непогоды древесина. Рядом, как памятник былому, лежала перевёрнутая просмолённая лодка с проржавевшими скобами, сушились на кольях ветхие сети, а к стене прислонено длинное потрёпанное весло.

Атмосфера уединения и заброшенности. Возникло ощущение, что я оказался на краю мира.

Неужели это Белое море?

Воздух был свежим и солёным. А объёмы воды поражали. Серая спокойная гладь уходила за горизонт, сливаясь с небом. Рядом с домом, журча по камням, протекала небольшая быстрая речка. Небо уже светлело, окрашиваясь в перламутровые тона, и птицы начали заливисто петь в лесу.

Было рано, очень рано.

Я вспомнил: Архангельск, белые ночи. Только что была тьма побега, а теперь — призрачный туманный рассвет.

Степан, не теряя ни секунды, развёл под навесом небольшой, но жаркий костёр.

— Магия может оставить след, — коротко пояснил он, доставая из машины припасы. — Дым и живой огонь — другое дело.

Над пламенем он повесил на рогатину закопчённый чайник, предварительно зачерпнув воду прямо из речки — чистую, холодную.

Пока она закипала, старик занялся едой. Из походного котелка скоро потянулся душистый пар овсяной каши. Степан вскрыл банку тушёнки и ловкими движениями ножа измельчил мясо, после чего вывалил содержимое в котелок. Аромат жирного бульона смешался с дымком, и мой желудок отозвался громким предательским урчанием.

Пока варилась каша, Степан занялся чаем. Он щедро насыпал в чайник заварки прямо из помятой пачки, а затем, окинув взглядом поляну перед домом, сорвал несколько листиков и спелых ягод дикой земляники и отправил их следом. Воздух тут же наполнился терпким, чуть сладковатым ароматом.

Я сидел с Александром на лавке, сжимая в здоровой руке краюху чёрного хлеба с невероятно вкусной хрустящей корочкой, укусив которую тут же вспомнил давно забытые ощущения из детства. Костёр, краюха хлеба и солнце, которое во всю светило над морем.

Старик нанёс на мою рану какой-то состав, который пах хвоёй и травами. Средство было едким, кожа тут же онемела, а боль отступила, словно её и не было. Затем, ловко орудуя двумя обрезками ровных дощечек и бинтами, он наложил на ключицу тугую шину.

— Срастётся, — констатировал он, отступая на шаг и оценивая свою работу. — К вечеру кость встанет на место. Завтра уже забудешь, что она была сломана.

Мы сидели у костра на грубых лавках.

Пламя потрескивало.

Напряжение висело в воздухе. Каждый думал о своём.

Я не выдержал первым.

Не глядя на Александра, я уставился на огонь и спросил:

— Они тебя в чём обвиняли? Почему ты оказался в той камере?

Аверин тяжело вздохнул, его гордая осанка на мгновение осела.

— В убийстве.

В лесу на секунду стихли птицы, будто прислушиваясь.

— В убийстве семьи барона Соловьёва, — глухо продолжил он. — Самого патриарха, его жены и двух младших детей. А старшего, Дмитрия Соловьёва… старшего не нашли. Он исчез, — добавил Александр. — Все улики — магические отпечатки, показания свидетелей — всё указывало на меня.

Меня будто ударили в грудь. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев.

— А мотив?