— Ну, сегодня же целый новый день, столько информации, столько процессов... — продолжал я, отпивая из банки.

Тут он замялся, посмотрел на меня и чуть сбавил тон:

— Я тебе мешаю? Извини, если тебе надо остаться одному, поработать или просто перевести дух...

— Не, не, — я энергично замахал руками. — Сиди. Мне просто не понятно, откуда у тебя такая тяга.

Андрей отпил пива, на секунду задумался и пожал плечами:

— Это с детства. Я всегда должен что-то делать: или спорт, или учиться, или читать. Вот так просто сидеть и балдеть... Не, это, конечно, можно, но, по мне, лучше совмещать. Вот так — и отдых, и беседа про то, что мне реально интересно.

Я усмехнулся. Мужик просто не умел отключать мозги — знакомая мне болезнь.

— Ну раз так, что же ты хочешь узнать ещё? О фирме? О новых направлениях?

Он посмотрел на меня и задумчиво покачал головой.

— Игорь, извини, но я до сих пор так и не понял, как вы вообще вылезли из той дыры, проговорил Андрей. — Я так понимаю, Вера тоже, как и я, до судорог любит чистые цифры и жесткую логику. Она сказала что … — он неопределённо взмахнул рукой с зажатой банкой, бросив фразу: — что Ваша фирма в две тысячи пятом просто как сухой песок впитывала в себя деньги. Огромные массы наличности уходили внутрь системы, как в черную дыру.

— То есть, другими словами, тебя интересует самый главный вопрос: «откуда деньги?» — сказал я, прищурившись.

— Ну, я, понятно, не настаиваю, — Андрей улыбнулся и чуть развёл руками. — Если это коммерческая тайна и ты не можешь — не рассказывай.

— Тебе надо в ФБР идти, в отдел по расследованию экономических преступлений, — я качнул головой. — Цены бы тебе там не было.

— Не, мне в ФБР нельзя, мне много денег надо, — рассмеялся он, делая очередной глоток. — У меня девушка из богатой семьи.

Я от такого захода хрюкнул, поперхнулся и прыснул пивом прямо себе на брюки, после чего от души расхохотался на весь кабинет.

— Это хорошо, что ты это понимаешь, — вытирая джинсы ладонью и всё ещё смеясь, ответил я. — Здоровый реализм — это главное качество для мужчины в твоём положении.

— Хорошо, — я обошёл стол и спокойно произнёс: — Это деньги с биржи.

Лицо у него тут же поскучнело — так вытягивается физиономия у ребёнка, которому вместо обещанного яркого мультика включили нудный документальный фильм про реки Америки.

— Что? — я развёл руками. — Что не так?

— Биржа? Ты серьёзно? — он криво усмехнулся. — За последние десятилетия статистика жёсткая: большинство частных трейдеров не становятся богатыми. У профессиональных активных фондов тоже проблема: за двадцатилетний период около девяноста процентов американских фондов акций отстали от своих индексов. Состояния на бирже чаще создавались не постоянной торговлей, а долгим владением растущими активами, реинвестированием и сложным процентом.

Я замолчал, медленно барабаня пальцами по подлокотнику.

С точки зрения сухой статистики Андрей был абсолютно прав. В нормальной сытой жизни игра на бирже для девяти человек из десяти заканчивается потерей денег. Это не мнение, это арифметика, и спорить с ней глупо.

Но он не знал одной детали. Я не играл.

Я не считал вероятности и не рисовал графики. Я заходил на этот рынок, заранее зная, какие из рухнувших гигантов выплывут, раздуются в десятки раз и через несколько лет станут новыми хозяевами экономики.

Сказать ему это прямо я, разумеется, не мог. «Парень, я пришёл из будущего и знаю расписание»

Значит, надо было упаковать знание в логику. В такую, которую стэнфордский аналитик сможет проверить сам, шаг за шагом, и не найти ни одного разрыва.

Тем более что логика там действительно была. Я ведь не выдумал её задним числом — я просто знал ответ раньше времени и мог позволить себе не торопиться с доказательством.

— Ты прав, Андрей, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если ты сидишь в сытом две тысячи седьмом и пытаешься угадать, вырастет ли какой-нибудь бренд кроссовок на два процента, — ты проиграешь. Ты, я и любой профессор. Угадывать бессмысленно.

Я подался вперёд.

— Но две тысячи девятый — это не обычный рынок. Это не рынок вообще. Это распродажа имущества после пожара.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёшь. Давай без умных слов.

Я отодвинул в сторону пустую банку и поставил на стол солонку.

— Представь себе человека. Обычного, при деньгах. У него хорошая машина, скажем, за тридцать тысяч. И вдруг завтра к вечеру ему надо отдать долг. Не через месяц — завтра к вечеру. Что он сделает?

— Продаст машину.

— Правильно. За сколько?

Андрей подумал.

— За столько, за сколько успеет.

— Вот. — Я щёлкнул пальцами. — За двенадцать. За десять. Он не дурак, он прекрасно знает, что она стоит тридцать. Но у него нет времени. Ему не нужна правильная цена — ему нужны деньги сегодня.

Я поставил рядом с солонкой перечницу.

— Теперь то же самое, только в масштабе планеты. Крупные западные фонды покупали акции не на свои деньги, а на занятые. Так все делают, это нормально, пока всё растёт. Но когда началось падение, тот, кто дал им в долг, пришёл и сказал: верните. Не через год. Сегодня.

— Margin call, — кивнул Андрей.

— Не ывжно. Суть простая: человеку надо срочно найти деньги. И он продаёт не то, что хуже всего, — он продаёт то, что можно продать быстрее всего. А быстрее всего в мире продаётся то, что покупают все: акции больших известных компаний.

Я щёлкнул по моей банке с пивом.

— И теперь — самое интересное. Фонду в Нью-Йорке абсолютно всё равно, хороший у нас Сбербанк или плохой. Он про наш Сбербанк вообще ничего не думает. У него горит дыра в балансе, ему надо закрыть её к вечеру, и он выкидывает на рынок всё подряд по любой цене. Наши акции падают не потому, что у нас что-то сломалось. Они падают потому, что у кого-то в другом полушарии сломалось своё.

— И тогда цена перестаёт что-либо значить, — медленно сказал Андрей.

— Она значит только одно: сколько денег нужно продавцу прямо сейчас.

Я откинулся в кресле.

— Дальше — второй шаг, и он ещё проще. Я беру любую такую компанию и задаю один вопрос. Не «сколько она будет стоить через год» — этого никто не знает. А вот такой: если завтра эту контору просто разобрать на части и распродать — здания, землю, провода, вагоны, станки, плюс деньги, которые лежат у неё в кассе, — сколько мы выручим?

— Ликвидационная стоимость.

— Да. Только я предпочитаю думать проще: сколько стоит железо.

Я взял солонку в руку.

— И вот в такие месяцы, как сейчас, случается вещь, которой в нормальной жизни не бывает никогда. Компания целиком, вся, со всеми её сетями по стране, начинает стоить на бирже дешевле, чем это железо. Дешевле, чем её собственные здания. Иногда дешевле, чем деньги, которые лежат у неё на счетах.

Андрей молчал.

— Это как купить квартиру дешевле, чем стоит мебель, которая в ней стоит, — сказал я. — Причём мебель остаётся тебе.

— Но рынок ведь не идиот, — осторожно возразил он. — Если он оценивает так, значит, он закладывает, что этой компании завтра не будет вообще.

— Именно это он и закладывает. Рынок в панике оценивает всё так, будто завтра конец света: банки исчезнут, электричество кончится, государства растворятся.

Я поставил банку обратно.

— И вот тут я задаю себе третий вопрос. Последний. Может ли эта конкретная штука исчезнуть?

— В смысле?

— В прямом. Есть бизнесы, которые государство отпустит без единой слезинки. Сеть кофеен. Турагентство. Автосалон. Разорился — ну и бог с ним, завтра откроется новый. А есть вещи, которые государство не может дать уронить физически. Электричество. Железные дороги. Трубу. Банк, в котором лежат пенсии половины страны. Это не бизнес, это органы. Их не вырезают — потому что вместе с ними умирает всё остальное.

Я посмотрел на него.

— И когда такому «органу» становится плохо, происходит ровно одно и то же, в любой стране и в любом веке. Государство печатает деньги и заливает его. Не потому, что любит акционеров, — ему на акционеров плевать. Потому что иначе встанет вся страна.