Народ в коридорах вроде бы был, но это были совсем не те покупатели, что скупали всё подряд в сытом две тысячи седьмом. Средний чек обвалился на дно. Люди ходили, долго смотрели на витрины, сравнивали ценники до рубля, тяжело вздыхали и уходили ни с чем. Бутики одежды, обуви и дорогой электроники пустели на глазах.
За стеклянной витриной закрывающегося магазина итальянской одежды сидела молоденькая продавщица — совсем девчонка, ровесница моей Алисы. В её глазах стояла такая запредельная, тихая тоска, что внутри невольно всё сжималось. Она машинально протирала тряпкой безлюдную стойку, зная, что за весь день не пробила ни одного чека, а хозяин марки уже предупредил о сокращении штата. У неё наверняка съемная койка на окраине, просроченный потребительский кредит и полная неизвестность впереди. Страдала ведь не абстрактная экономика в отчётах — страдали обычные люди. Кассиры, консультанты, мелкие клерки, которых вышвыривали на улицу без выходных пособий, потому что крупные торговые сети судорожно резали расходы, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.
Владельцы ТЦ, ещё вчера считавшие себя хозяевами жизни, теперь буквально ползали перед ритейлерами на коленях. Крупный арендатор открывал дверь к девелоперу ногой и ставил жесткий ультиматум: «Или вы снижаете нам ставку на сорок процентов и переводите на процент от выручки — десять процентов с одежды и три процента с техники, — или мы завтра съезжаем». И собственники соглашались. Падение арендных ставок в кризисных объектах достигало пятидесяти процентов. На Тверской, Новый Арбате и Кузнецком Мосту пустовало до пятнадцати процентов элитных помещений — ритейлеры массово бежали с дорогих улиц, отказываясь платить за престиж.
Строительство новых комплексов по всей Москве встало намертво. Две трети заложенных объектов заморозили, потому что банки перекрыли кредитные краны и требовали незамедлительного возврата долгов. Для девелопера, увязшего в заёмных средствах, этот март стал настоящим адом и крахом всей жизни. Но для человека с выведенным, чистым наличным капиталом здесь открывалось поле колоссальных возможностей. Если у тебя есть кэш, тебе не нужно строить с нуля — ты находишь застройщика, у которого банк сжимает удавку на шее, и забираешь у него огромный актив за тридцать процентов от его реальной стоимости.
Я почувствовал, как пальцы Кати в моей руке слегка дрогнули. Она шла рядом, молча наблюдая за резвящимися близняшками, но в её родных голубых глазах затаилась глубокая, тяжелая грусть. Я чувствовал эту боль каждой клеткой — Катя всегда остро реагировала на чужой страх.
— Катюш, ты чего? — тихо спросил я, пригибаясь к её уху и чуть сжимая её ладонь. — Смотришь так, будто мы не в магазин пришли, а на пепелище.
Катя остановилась, посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на заколоченный фанерой павильон напротив, где ещё недавно продавали швейцарские часы, а теперь остался только пыльный след от сорванной вывески.
— Я просто смотрю на всё это, Игорь... — тихо, с тяжелым выдохом произнесла она. — И мне становится страшно. Помнишь девяносто восьмой? Теперь вот две тысячи девятый. Опять всё рушится. Люди ходят растерянные, у них в глазах застыл страх за завтрашний день, за детей, за работу... Вон, заходишь в магазин, а у девчонок-продавщиц слезы на колесах, потому что им завтра кормить семьи нечем. А мы идем здесь, среди всей этой беды, смеемся, и у нас всё хорошо. Мне кажется, будто мы пируем во время чумы, Игорь. Страшно, что этот хаос и до нас рано или поздно доберется.
— Не доберется, Кать, — твёрдо и тихо сказал я, притягивая её к себе за плечо и целуя в висок. — Я для этого все эти годы и воевал. Чтобы вас этот шторм даже краешком не задел.
— Я знаю, — она выдохнула, прижавшись к моему боку, и чуть оттаяла. — Но людей всё равно жалко. Опять народ за всё расплачивается.
В этот момент Аня с Настей с победным визгом снова «атаковали» Андрея, и тот легко подбросил обеих хохочущих девчонок на уровень своих плеч. Алиска весело зааплодировала. Жизнь, несмотря на весь внешний хаос, продолжала идти своим чередом.
Я посмотрел на неё с горькой, но тёплой усмешкой и лишь сильнее прижал к себе за плечи.
— Ох, милая моя... Ты даже не представляешь, что будет дальше.
Захотелось сказать ей всю правду, но слова застряли в горле. Как объяснить человеку в две тысячи девятом, что этот кризис — лишь легкая разминка перед тем, что ждёт мир дальше? Пройдёт чуть больше десяти лет, грянет пандемия ковида, и вот тогда торговые центры — эти гигантские сияющие дворцы потребления — действительно опустеют по-настоящему. Настоящий страх безнадёги, запертые в четырех стенах города, миллионы потерянных судеб, застывшая экономика и ощущение, что привычный мир рухнул без единого выстрела.
Мир с каждым витком истории становится всё сложнее, изощреннее и страшнее. И ведь что самое поразительное: писатели-фантасты почему-то куда точнее и прозорливее описывали наше будущее, чем самые дипломированные экономисты и ушлые политики. У последних просто не хватало банальной фантазии заглянуть за горизонт собственных квартальных отчётов и предвыборных обещаний. Политики мыслили категориями вчерашнего дня, пока технологии совершали гигантские прыжки вперед.
Здесь, в две тысячи девятом, уже даже на старую ностальгию о том, что «в СССР всё было лучше, а какую страну развалили», вину не спишешь. Почти двадцать лет прошло с момента распада Союза, вырастает целое поколение, которое не помнит талонов и съездов партии. Проблемы стали совершенно иного порядка.
Я смотрел на стеклянные купола ТЦ, на мигающие неоновые вывески и на торопящихся, напуганных людей, судорожно считающих последние рубли. И в голове складывалась чёткая, холодная, как мартовский лед, математическая формула: чем совершеннее становятся технологии, чем быстрее крутятся глобальные финансовые потоки, тем разрушительнее, глубже и страшнее становятся кризисы. Человечество выстроило цивилизацию на хрупких электронных импульсах и карточных домиках из ценных бумаг, но забыло, что падать с этой высоты придется на всё ту же твердую, холодную землю.
— Ты о чём так тяжело задумался, Игорь? — тихо спросила Катя, заглядывая мне в глаза и чувствуя моё внутреннее напряжение.
— Да так, родная... О будущем, — ответил я, сжимая её ладонь. — О том, что нам с тобой нужно быть очень сильными. Потому что этот мир ещё не раз попытается проверить нас на прочность.
Впереди, возле витрины магазина игрушек, громко и беспечно хохотали наши младшие девчонки. Андрей легко пересадил Аню к себе на загривок, а Настю дергал за руку Лисёнок, показывая огромного плюшевого медведя. Они жили в моменте. Они не знали, что ждёт этот мир через пять, десять или пятнадцать лет. И, наверное, в этом и заключалось главное счастье. Моя задача была простой и невероятно сложной одновременно — построить вокруг них такой монолитный финансовый и жизненный купол, чтобы никакие будущие штормы, пандемии и глобальные катастрофы не смогли пробить эту защиту.
— Дети, быстро! По одной игрушке — и летим есть, — скомандовал я, подталкивая малышню к ярким дверям детского магазина. — И да, никаких чебуреков!
Увидев, как моментально вытянулись и скривились смешные, разочарованные мордашки близнецов, я лишь сокрушенно развёл руками:
— Слышали, что баба Марина Ивановна сказала? Всё, спорить бесполезно.
Волшебное слово было сказано. Авторитет Марины Ивановны в нашей семье стоял на такой недосягаемой высоте, что перечить её строгому вердикту не рисковали даже самые отчаянные бунтари. Настя с Аней переглянулись, поняли, что бунт провалился, синхронно кивнули друг другу и, смирно взявшись за руки, зашагали внутрь.
Магазин встретил нас оглушительной, почти неестественной тишиной. Просторный зал, обычно забитый шумными семьями с детьми, набитый горами пластика, плюша и ярких коробок, сейчас был практически пуст. Экономический кризис мартовского две тысячи девятого года добрался и сюда.
Двое продавцов-консультантов в фирменных жилетках, откровенно скучавших у пустой кассовой зоны, при виде нашей группы мгновенно встрепенулись. В их глазах вспыхнул такой отчаянный, почти молитвенный огонёк надежды, какой бывает только у людей, работающих на проценте от продаж в самый разгар мёртвого сезона. Похоже, за весь сегодняшний день мы были единственными покупателями, способными сделать им хоть какую-то выручку. Полки всё так же гнулись от китайского и европейского изобилия, но праздничный ажиотаж испарился. Родители теперь судорожно считали каждый рубль, и даже детские радости попали под жесткую статью экономии.
