Тут он был абсолютно прав. Болезнь старика спустила все тормоза разом.

— Слушай внимательно. — Я потер лицо рками. — Расклад по долям помнишь?

— Обижаешь. У Васильевича сорок, у тебя тридцать, у Аркаши двадцать, у меня десять.

— Правильно. И пока Васильевич в строю, всё держится: у него сорок, у нас с тобой сорок, вместе восемьдесят против его двадцати. Аркаша сидел тихо, потому что понимал: пикнет — заблокируем на любом совете.

— А теперь он лежит в ЦКБ.

— А теперь он лежит в ЦКБ, и Аркаша готовит схему по его доле. Через подставные фонды, доверенность, решение задним числом — вариантов масса, он в этом хорош. И если он подгребает эти сорок процентов, у него оказывается шестьдесят.

Серёга кивнул.

— Контрольный пакет.

— Именно. И после этого наши с тобой сорок превращаются в тыкву. — Я развёл руками. — Заблокировать мы не можем ничего. Он на первом же собрании замкнёт управление на себя, перепишет устав и поставит своего генерального.

— А нас куда?

— Тебя снимет с безопасности в связи с реорганизацией. А меня обложит внутренними аудитами, повесит долги и через допэмиссию размоет мою долю до нуля. — Я усмехнулся. — Чисто, аккуратно, по бумагам. Без единого выстрела. Аркаша стал приличным человеком, стреляют теперь только приезжие.Но и они могут быть,деньги на кону большие.

Серёга отхлебнул пива и мрачно уставился в кружку.

— Поэтому ты с лета и суетишься.

— Поэтому.

— Ладно. А эта твоя нора,зачем аферу мутиш, бомбу под Аркашу?

— Наоборот. — Я качнул головой. — Это не бомба. Это приз.

— В смысле?

— Наживка, Серёж. Конфетка для Аркашиной жадности. Смотри, как всё выстроено. На эту конторку набраны кредиты под гарантии холдинга, причём поручительство Аркаша подписал сам, своей рукой, когда надувал щёки на совете и изображал великого стратега..

— Хорошо. и? — перебил Серёга. — И зачем ты их вообще брал?

Я постучал пальцем по столешнице.

— Никуда они не ушли. Всё до последнего цента вложено в акции. Американские и наши.

— В какие?

— В технологический сектор, в Сбербанк, в нефтянку. И отдельно — в маленькую американскую контору, которая занимается сжиженным газом. Она выстрелила из-за войны в Ираке, а дальше выстрелит ещё сильнее.

Я отпил пива.

— За этот год там всё выросло вдвое, а по некоторым позициям втрое. Куш на счетах в разы перекрывает взятые кредиты.

Серёга выпрямился.

— Ну с этим-то понятно. Ты всегда знаешь, куда вкладывать. — Он прищурился. — А Аркаша об этом знает?

— В том и фокус, что не знает никто, кроме меня. Ни Аркаша, ни его новые друзья. Все ключи, пароли и распоряжения счетами замкнуты на одного человека.

— На тебя.

— На меня. Для всего мира этих денег не существует. А на холдинге на бумаге висят только кредиты.

Серёга задумался, сопоставляя.

— Хорошо. Деньги в Америке, долги в Москве. И как ты собираешься этим давить на Аркашу, когда он сожрёт сорок процентов?

— А я не собираюсь давить. — Я улыбнулся. — Я собираюсь ему всё подарить.

Серёга поставил кружку.

— Чего?

— Аркаша жадный и самовлюблённый. Как только у него окажется шестьдесят процентов, он немедленно захочет вычистить нас с тобой, чтобы не делиться. И вот тогда я приду к нему сам. С предложением расстаться по-хорошему.

— Каким образом?

— Абсолютная власть. — Я загнул палец. — Я отдаю ему свои тридцать процентов. Без боя, без судов, без скандалов, тихо и добровольно.

— Ты сдурел?

— Погоди. И вдобавок отдаю ему эту самую фирмочку. А она уже не пустышка: там реальные деньги, растущий портфель и полное покрытие всех кредитов.

Серёга смотрел на меня как на больного.

— И он получает шестьдесят процентов холдинга, — продолжил я, — плюс мои тридцать, плюс готовую прибыльную компанию, которая сама гасит свои долги. Для него это будет выглядеть как полная, безоговорочная победа. Он захлебнётся от собственной гениальности.

— А взамен?

— А взамен он отказывается от любых претензий, закрывает проверки, подписывает мировую и навсегда забывает о моём существовании. И — главное — не лезет в старые счета. В те, где лежат наши прежние вложения.

Серёга подпёр кулаком подбородок.

Несколько секунд он молчал, и по глазам было видно, как он считает.

— Пахомов, — сказал он наконец. — А там, на старых счетах, ведь больше, чем ты ему отдаёшь?

— Заметно больше.

— Насколько заметно?

— Настолько, что если он когда-нибудь узнает, то умрёт прямо в кабинете. Причём от жадности, а не от инфаркта.

Серёга крякнул.

— А если узнает?

— Не узнает. Я ему скажу, что вложения оказались неудачными. Биржа лежит с двухтысячного, все погорели, я вот тоже.

— Не поверит.

— Придётся поверить. — Я пожал плечами. — Ему в этот момент вручат журавля в собственные руки. Кто в такой момент разглядывает синиц?

Серёга долго молчал.

— Знаешь, Игорь, — сказал он. — Я, конечно, привык, что ты человек нехороший. Но чтобы настолько...

— Спасибо.

— Это был комплимент.

Он отпил пива и вдруг нахмурился.

— Кстати. А что с деньгами Петра Васильевича? Там, в Америке. Он тоже пролетает?

Я посмотрел на него.

— Серёг. Ты дурак?

— Ну а что я должен думать?

— Там всё как было. Сорок процентов его, тридцать мои, десять твои. — Я пожал плечами. — А Аркашу мы режем. И всё.

Серёга опустил взгляд в стол.

Долго молчал.

— Тогда это какие же там деньги, — тихо сказал он наконец. — Если ты нас всех вот так легко бросаешь холдинг

— Там на три жизни хватит. И тебе, и мне, и старику. — Я поставил кружку. — Только дело не в деньгах, Серёж.

— А в чём?

— В принципе войны.

Я откинулся на спинку стула.

— Аркаша это дело угробит. Обязательно угробит, вопрос только в сроке. Как только он получит всё и почувствует себя хозяином, он расслабится. А расслабленный человек в нашем деле живёт недолго. Он начнёт заигрываться, лезть куда не надо и однажды крупно вляпается.

— А если не вляпается?

— А если даже не вляпается — в две тысячи девятом всё рухнет само. Новый кризис, и не чета девяносто восьмому. И вот тогда я ему уже не помощник. Пусть выкручивается сам.

Серёга усмехнулся.

— А Патрисия?

— А Патрисию я подставлять не буду. Она человек посторонний и в наших разборках не участвует. — Я помолчал. — Но и предупреждать её тоже не стану. Так намекну, и француженка со своим дедом из завода выйдет.

— Тихо выйдет?

— Абсолютно тихо. По контракту, в срок, без единой претензии. — Я развёл руками. — Просто в один прекрасный день Аркаша обнаружит, что остался с заводом один. Без европейского имени, без сбыта и без кредитных линий.

Серёга покачал головой.

— Некрасиво, — сказал он.

— Некрасиво, — согласился я. — Зато удар хороший.

— Сволочь ты, Пахомов.

Он улыбнулся — впервые за весь вечер.

А я просто пожал плечами.

Потом поднял кружку.

— А если он заупрямится? — Серёга прищурился. — Если у него сорвёт башню от власти и он откажется от мировой? Если решит просто раздавить тебя своими новыми людьми, отобрать всё силой и загнать под нары?

На моих губах появилась сухая усмешка.

— А вот на этот случай приготовлен второй сценарий.

— Какой?

— Война.

Я подался ближе и понизил голос.

— Если Аркаша закусит удила, я разворачиваю юридическую атаку в тот же день. Первым делом иск в суд от имени фирмы. Основание железное: холдинг выступил поручителем, дочка обязательства не тянет, извольте платить.

— Погоди. — Серёга нахмурился. — Но фирма-то может платить. Ты сам сказал, там денег вдвое больше, чем кредитов.

— Может. — Я кивнул. — Только банк на это смотреть не будет.

— Не понял.

— Всё просто. В кредитном договоре есть один невинный пунктик — обязательства заёмщика. Не допускать смены руководства без согласования с банком, не выводить активы, вовремя сдавать отчётность, держать обороты на своих счетах. Стандартная страница мелким шрифтом, её никто никогда не читает.