— Издеваешься.

— Никак нет. Наслаждаюсь.

К вечеру первого дня квартира начала оживать.

Появились шторы. Появилась посуда в шкафчике. На кухне я расставил банки с крупой, солью и сахаром, поставил на подоконник герань — купил в цветочном, вспомнив три горшка на окне у Марины. Купил чай в жестянке, кофе, печенье в вазочке.

В комнате постелил простое покрывало на диван, поставил на стол настольную лампу, а на стену повесил обычные часы.

И вот тут я задумался о главном.

О книгах.

Потому что человек виден по книжной полке лучше, чем по паспорту.

Тургенев от хозяйки — это хорошо, но это чужое. Я поехал в Дом книги и набрал две сумки. Детективы в мягких обложках, пара фантастических романов, справочник по бухучёту, потрёпанный с виду томик Ремарка (нашёл в букинистическом, специально), сборник анекдотов и — куда без него — «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей» Карнеги, который в девяносто восьмом стоял в каждой второй квартире.

Расставил на полке. Отошёл. Посмотрел.

Похоже. Очень похоже.

Второй день начался с Алисы.

Вернее, с того, что дома у меня Алисы нет — и это будет заметно.

Ребёнок, который бывает у отца, оставляет следы. Обязательно. Тапки в прихожей, рисунок на холодильнике, книжку на подоконнике, забытую заколку.

Я поехал в «Детский мир».

И вот там мне стало по-настоящему стыдно.

Я стоял в отделе игрушек и покупал новые игрушки для собственной дочери, которая никогда их не увидит. Плюшевого зайца. Куклу. Набор фломастеров и альбом. Пару книжек с картинками.

Продавщица, милая девушка лет двадцати, помогала мне выбирать и щебетала:

— А сколько дочке?

— Девять.

— Ой, тогда зайца, наверное, рановато. Девочки в этом возрасте уже больше на другое смотрят.

— Она у меня зайцев любит, — сказал я.

Соврал. Алиска зайцев переросла года три назад и теперь просила конструктор и энциклопедию про животных.

Дома — то есть в квартире — я разложил всё это по местам. Заяц на диван. Фломастеры на подоконник. Альбом на стол.

Открыл альбом. Постоял над ним минуту.

И понял, что не могу.

Потому что в альбоме должны быть рисунки. А рисунков нет и быть не может: мой ребёнок эту квартиру в глаза не видел.

Я сел на диван и минут пять просто смотрел на пустой лист.

А потом взял фломастеры и нарисовал сам. Домик, солнце, три человечка. Как на том рисунке, что висел у Марины на стене в Хабаровске.

Криво, коряво, левой рукой, чтобы получилось по-детски.

Дорисовал и почувствовал себя последней сволочью.

Вот тут, на этом самом рисунке, вся моя история и сошлась. Человек, который может купить эту панельную башню целиком со всеми жильцами, сидит на чужом диване и подделывает детский рисунок.

Чтобы женщина, которая ему нравится, не узнала правду.

К вечеру второго дня квартира была готова.

Она пахла свежими шторами, чаем и немножко краской. В холодильнике лежали продукты — обычные, из ближайшего гастронома. На плите стояла кастрюля. На вешалке в прихожей висела моя старая куртка. У двери — детские тапки.

Я обошёл всё ещё раз, придирчиво, как приёмочная комиссия.

Не хватало одного. Беспорядка.

Слишком чисто. Слишком аккуратно расставлено. Так живут либо женщины, либо люди, которым платят за уборку.

Я вернулся, оставил на столе недопитую чашку. Бросил на диван газету. Свалил в угол пару коробок. Оставил в раковине одну немытую тарелку.

Отошёл. Посмотрел.

Вот теперь похоже.

— Игорь. — Серёга стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. — Можно вопрос?

— Валяй.

— И надолго тебя хватит?

Я промолчал.

— Нет, ты не подумай, всё красиво, — продолжал он. — Я бы поверил. Только ты понимаешь, что рано или поздно она сюда придёт, а тебе позвонят по срочному делу, и за тобой приедет машина? И вот тогда объяснять придётся уже не про квартиру.

— Понимаю.

— Ну и?

— Расскажу, — сказал я. — Обязательно расскажу. Просто дай мне немного времени.

Серёга кивнул и больше ничего говорить не стал.

Он вообще был мудрее меня, этот бывший кгб-шник. Просто не считал нужным это демонстрировать.

Катя пришла в субботу вечером.

Я встретил её у подъезда, потому что домофон, разумеется, не работал — как и во всех панельных башнях страны. Мы поднялись на восьмой этаж в лифте, который пах чем-то химическим и был исписан по всей стенке.

Я открыл дверь и пропустил её вперёд.

И вот тут у меня всё-таки ёкнуло.

Катя вошла, огляделась. Сняла пальто, повесила его на крючок рядом с моей курткой. Разулась.

Прошла в комнату. Провела пальцем по корешкам книг на полке. Посмотрела на часы на стене, на лампу, на плюшевого зайца, сидящего в углу дивана.

Потом заглянула на кухню, увидела герань на подоконнике и вдруг улыбнулась.

— Как у тебя тут хорошо, — сказала она.

Просто так сказала. Без всякой задней мысли.

— Правда?

— Правда. Тепло. — Она обернулась ко мне. — У тебя дома чувствуется, что тут живут. Понимаешь? У некоторых квартиры красивые, дорогие, а зайдёшь — как в гостинице. А у тебя — живут.

Я стоял в дверях собственной декорации, в квартире, снятой два дня назад, среди вещей, купленных вчера, и слушал, как женщина хвалит меня за уют.

— Ой, а это Алиса рисовала? — Катя взяла со стола альбом.

— Она.

— Смотри-ка. Три человечка. — Она провела пальцем по кривому рисунку. — Это вы с ней и мама?

— Наверное.

— Хороший рисунок. Тёплый.

Она аккуратно положила альбом обратно на стол.

А я стоял и понимал одну простую вещь.

Врать словами — это ещё полбеды. Слова можно потом объяснить, переиграть, извиниться.

А я построил ей целый мир. Со шторами, геранью, зайцем на диване и детским рисунком, который сам нарисовал левой рукой.

И теперь она стоит внутри этого мира и говорит, что ей тут хорошо.

— Кать, — сказал я.

— Что?

Она обернулась. Улыбнулась.

И слова, как всегда, застряли у меня в горле.

— Чайник поставлю, — сказал я.

Помню, что чайник я так и не поставил.

Помню, как она первая шагнула ко мне — потому что я всё стоял в дверях кухни и молчал, как контуженный, а женщине в какой-то момент надоедает ждать. Помню, что руки у неё были холодные, а губы горячие.

Помню, что мы задели в прихожей вешалку и куртка упала на пол, и никто из нас за ней не нагнулся.

Дальше всё смешалось.

Я помню, как в темноте нащупал выключатель и не стал его нажимать. Помню, как за стеной у соседей бубнил телевизор, а потом мы перестали его слышать. Помню, как она смеялась мне куда-то в шею, а через минуту уже не смеялась.

И помню одну ерунду, которая почему-то врезалась намертво.

В какой-то момент она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз — долго, серьёзно, без всякой улыбки. Волосы упали ей на лицо, и она их не поправила.

— Ты чего? — спросил я.

— Смотрю.

— На что?

— На тебя. — Она помолчала. — У тебя лицо другое стало. Ты весь вечер был как чужой, а сейчас нормальный.

Я не нашёл, что ответить, и притянул её к себе.

Про ночь скажу только одно.

Тихая деликатная Катя, которая в кафе просила чай с облепихой и смущалась говорить о себе, оказалась совсем не тихой. И совсем не деликатной. И я, честное слово, мысленно посочувствовал соседям за фанерной стенкой, потому что панельный дом восьмидесятого года постройки к такому не был готов.

А главное, что я понял той ночью, — простую вещь .

Оказывается, я всё эти три года не жил.

Я работал. Держал удар, считал ходы, обеспечивал, охранял. У меня было всё, что бывает у человека, и не было одного: чтобы кто-то в темноте назвал меня по имени и притянул к себе.

Три года. Такая вот арифметика.

Уснули мы под утро.

Проснулся я от того, что рассвело.

Лежал, обнимал её и смотрел, как в мутном сером небе за окном зарождается блёклый московский рассвет.