Телефон разорвал тишину номера утром.

Меня с рассвета снова колотило мелкой дрожью — отрава не отпускала, цеплялась за нервы. Я полночи крутился на кровати, сбивая простыни, и смотрел в потолок.

Все мысли сводились к одному: убраться из Хабаровска. Заказать билет, сесть в самолёт.

К Лисёнку.

Я соскучился по ней до тупой физической боли под рёбрами. Та ночь на амурском берегу что-то во мне перевернула. До неё я мог сколько угодно морочить себе голову бизнесом, разборками, старыми обидами. Теперь осталось одно: доехать, увидеть, обнять.

Я снял трубку на втором звонке.

— Алло.

— Игорь...

Голос Марины. Ровный, тщательно ровный — так говорят люди, которые очень испуганы и очень стараются этого не показать.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и в груди остался липкий холод.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? Прямо сейчас.

— Что с Вовкой?

— Плохо. — Она перевела дыхание. — Острая печёночная недостаточность. Токсины добили печень, она встаёт. А если встанет печень, дальше по цепочке пойдут почки, лёгкие. Всё сразу.

Я стиснул трубку.

— У вас что, нет гемодиализа? Плазмафереза? Хоть чего-нибудь?

— Аппарат есть. — И вот тут ровность наконец сорвалась. — Он не работает. Фильтров нет, расходников нет с июня. Нам нечем чистить ему кровь, понимаешь? Нечем.

Пауза.

— Игорь, без очистки он не доживёт до завтра.

Связь оборвалась. То ли линия, то ли я сам бросил трубку — не помню.

Дрожь исчезла. Слабость, головная боль, ломота — всё выжгло в одну секунду.

Вовка вытащил меня из реки. Полночи держал на себе, гнал по чёрной воде в темноте и рухнул в приёмном покое, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось. Мужик, у которого завод стоит с зимы и который питается тем, что вырастет на огороде.

И теперь он умирал в трёх километрах от меня.

Не от болезни. От того, что в краевой больнице второй месяц нет расходников на аппарат.

Я скатился по лестнице гостиницы и запрыгнул в джип.

По городу шёл жёстко: срезал углы, вылетал на встречку, сгонял сигналом троллейбусы, проскакивал перекрёстки на красный. Машину швыряло на колдобинах. Где-то сзади заорал милицейский свисток, и мне было на него наплевать.

Только одна мысль стучала в такт с сердцем: если он умрёт, я себе этого не прощу. Никогда.

На территорию больничного городка я влетел, не сбрасывая. Затормозил у самого крыльца. Парковаться не стал — бросил машину наискось перед входом.

Плечом вышиб тяжёлую дверь.

Третий этаж. Двустворчатые двери, табличка: «Реанимационное отделение. Вход строго воспрещён».

Из дежурки наперерез выскочили двое — пожилой санитар и молоденький врач.

— Мужчина, сюда нельзя! Здесь реанимация!

— Уйди, — сказал я.

Что-то в моём лице остановило их вернее любых слов. Санитар отступил на шаг.

— Игорь!

Резкий, повелительный окрик в конце коридора.

Марина шла ко мне быстро, на ходу запахивая халат.

— Туда правда нельзя. — Она заглянула мне в глаза и заговорила быстро, негромко. — Он в боксе. Ты с улицы, занесёшь инфекцию — и тогда он не выкарабкается точно. Я ждала тебя здесь.

Она перевела дыхание.

— Ты же из Москвы. У тебя ведь есть возможности. Лекарства, реагенты — хоть что-нибудь?

Купить в этом городе то, чего в нём нет, я не мог. Ни за какие деньги: фильтров нет во всём крае, их не будет и завтра. Значит, нужны не деньги. Нужен человек, который одним звонком поднимет систему.

— Прямая связь с Москвой в здании есть?

— У заведующего. Его сейчас нет, но дубликат ключей у меня.

— Пошли.

Она развернулась и быстро пошла по длинному коридору. Я — за ней.

И вот тут меня обдало волной.

Чёрт. Как же на меня действует эта женщина.

У меня в двадцати метрах умирал человек, который вытащил меня из реки. Я шёл звонить, чтобы попытаться его спасти. А глаза сами, помимо всякой воли, держались на её спине. На том, как перехвачен в талии накрахмаленный халат, на быстрой, по-девчоночьи стремительной походке.

Да какая, к чёрту, талия. Смотрел я совсем не на талию.

Тридцать лет мужику, а мозги как у пацана.

Я мотнул головой и уставился в потолок — облезлый, в жёлтых разводах от старых протечек.

Вовремя. Потому что Марина, будто почувствовав спиной, обернулась.

— Быстрее, — сказала она.

Войдя в кабинет заведующего, я сразу подошёл к столу, сел и притянул к себе тяжёлый телефонный аппарат.

— Девятку набери, — быстро сказала Марина от двери. — Сначала девятку, это выход на межгород.

Я набрал девятку и вбил номер, который знал наизусть.

Два длинных гудка. Щелчок.

— Слушаю. — Голос Сергея, начальника службы безопасности и правой руки полковника, был как всегда ровный, будто из железа.

— Сергей, где Пётр Васильевич?

— Игорь?! — Железо мгновенно дало трещину. — Что с Лисёнком?!

У меня ёкнуло под ложечкой. Вот же чёрт. Первое, о чём он подумал.

— С ней всё нормально. Насколько я знаю. Дай мне его, срочно.

В трубке зашуршало, донесся ровный гул автомобильного мотора, потом спокойный баритон:

— Слушаю, Игорь.

— Пётр Васильевич, нужна помощь.

Короткая пауза. Очень короткая.

— Хорошо. Но сначала ответь: с тобой всё в порядке? Ты сказал «помощь».

Я мысленно выругался.

Ну конечно. У нас же на этот случай была жёсткая инструкция. Слово «помощь» — маркер тревоги: тебя зажали, взяли, приставили ствол, заставляют говорить под контролем. И проверочный числовой код: если всё чисто, называешь «десять».

Он услышал это слово и уже, наверное, дал знак Сергею. Где-то там, в московской машине, сейчас всё пришло в движение.

— Десять, — сказал я чётко. — Чистое десять, Пётр Васильевич. Со мной порядок. Помощь нужна не мне. Другу.

— Слушаю.

— Я в Хабаровске, в краевой. Он в реанимации, отказывает печень. Нужен диализ, а у них нет расходников: аппарат стоит второй месяц. Фильтров нет, картриджей нет. Нужен спецборт — либо привезти оборудование сюда, либо забрать его в Москву. Времени сутки, не больше.

— Как зовут?

— Владимир. Фамилию сейчас уточню.

— Ты на этом телефоне долго можешь быть?

— Сколько нужно, столько и буду.

— Добро. Жди.

Короткие гудки.

Я медленно положил трубку.

Вот кто-кто, а Пётр Васильевич умел такие вещи решать. Не Аркаша с его связями по кабакам и полублатным подхватам, а человек системы. Тридцать лет службы, и в каждом городе страны есть кто-то, кому он когда-то помог или кого когда-то держал за горло. Один звонок — и огромный неповоротливый механизм начинает шевелиться.

Я огляделся.

Кабинет был хорош. Дубовый стол, кожаные кресла, тёмные панели по стенам, полированная дверца бара в углу. На столе рядами телефоны, включая селектор спецсвязи. Диван.

— Ну, тут прилично, — заметил я. Марина ничего не ответила. Просто прошла и села на диван — прямо, сложив руки на коленях.

— Надо ждать, — сказал я.

Она кивнула.

И мы стали ждать.

Тишина в кабинете была тяжёлая, кабинетная, глухая. За окном шумели тополя. Где-то далеко, тремя этажами ниже, жила своя жизнью больница: катилась тележка, хлопали двери, кто-то кого-то звал по фамилии.

А в двадцати метрах отсюда, за дверью с табличкой «Вход строго воспрещён», лежал человек, у которого оставалось меньше суток.

Марина смотрела в одну точку на полу. Я — на телефон.

Прошло минут пять.

Потом в пустой до этого приёмной послышались шаги. Уверенные, неспешные — так ходят люди, которые никогда никуда не опаздывают.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина лет сорока, и выглядел он так, будто сошёл с обложки заграничного журнала: идеальная укладка, ровный загар, подтянутая фигура, дорогой импортный костюм. Для девяносто восьмого года — редкая порода, здесь таких было еще мало .

Следом шла молодая красивая женщина в халате.

Он что-то весело ей рассказывал, сыпал шутками и громко смеялся собственным словам. Смеялся так, как смеются в помещении, которое считают своим.