А потом я увидел школу.

. Мою.

Я притормозил, съехал на обочину напротив и заглушил двигатель.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Она почти не изменилась. Тот желтый четырехэтажный корпус, те же огромные окна, тот же двор с потрескавшимся асфальтом. Перекрасили крыльцо — раньше было зелёное, теперь голубое. Клумбу с той стороны, где мы курили, закатали под парковку. Спортплощадку обнесли новой сеткой, а старые железные ворота так и стояли с погнутой перекладиной.

Июль, каникулы. Окна настежь, во дворе пусто и тихо, только двое пацанов лет двенадцати гоняли мяч о стену спортзала. Глухие удары разносились по всему кварталу.

Я сидел за рулём и смотрел на окна второго этажа. Третье слева.

Там был наш класс.

Оттуда Ленка когда-то махала мне рукой, пока я болтался внизу, дожидаясь, когда она отсидит свой урок. Она сидела у окна на второй парте и вечно вертелась, за что регулярно получала. И была у неё манера так наклонять голову набок, когда она смотрела на кого-то сверху вниз. Точно так же теперь наклоняет её Алиса.

Вон там, у крыльца, я в первый раз подрался всерьёз и получил разбитую губу. У той стены нас, десятиклассников, строили на линейку. Я сидел в прохладном салоне дорогого джипа, положив руки на руль, и вдруг очень ясно понял одну вещь.

У того парня сбылось ничего. Ни-че-го. Он собирался стать врачом. Он собирался свалить в Америку. Он собирался жениться на девочке со второй парты у окна.

Вместо этого у него теперь счета в трёх юрисдикциях, охрана, бронированная машина и дом, в котором он не может ночевать один. А девочка со второй парты лежит на московском кладбище, в двух часах езды от того дома, и он возит ей цветы четыре раза в мясяц.

Я вышел из машины и привалился к раскалённому капоту.

Мяч глухо колотился о стену спортзала. Пацаны переругивались, спорили, кто следующий бьёт. Точно так же десять лет лет назад мы гоняли здесь всё лето, пока не темнело и матери не начинали орать из окон.

Я сел в машину и завёл мотор.

Боже, какой я был дурак.

Ведь бежал сюда из Подмосковья. От пустого дома, от портрета над камином. Наивно рассчитывал найти здесь покой.

Только в Москве Лена была воспоминанием. Тенью, портретом, аккуратно убранной в шкаф одеждой.

А здесь она живая. Здесь она везде: в этих дворах, на этих остановках, за этими окнами второго этажа. Здесь она смеётся, вертится на уроках и машет мне рукой из класса.

От себя не уедешь. И от неё, оказывается, тоже. Ни на какой край света.

Я потихоньку выбрался из Южного и повернул в сторону Красной Речки.

Всё-таки надо съездить на рыбалку. Может, вода поможет.

По воде хотя бы никто не ходит из прошлого.

С рыбалкой с самого начала получился облом.

Я стоял перед закрытой обшарпанной дверью квартиры моего двоюродного дядьки. Звонок не работал, я барабанил кулаком минуты три, пока на шум не высунулась соседка — сухонькая старушка в халате — и не ввела меня в курс дела. Григорич уехал. Давно, года два как.

Дядька всегда был мужиком нелюдимым, с тяжёлым характером, но с отцом они кое-как отношения поддерживали. А когда родители перебрались во Владивосток, ближе к морю и мягкому климату, последняя ниточка оборвалась совсем. О том, что дядька уехал на Сахалин к дочери, мне даже сообщить оказалось некому.

Я вышел из тёмного подъезда во двор и привалился к капоту крузака.

Ситуация складывалась паршивая.

Родственников в городе не осталось. Друзей детства я растерял за годы московских гонок — не то чтобы поссорился, просто перестал звонить, а потом стало неловко. В Южный ехать нельзя категорически: я там уже был сегодня и знал, чем это кончается. К Руслану соваться не стоило тем более — он прекрасно знал, кем стал Пахомов в столице и сколько за ним числится нулей. Начались бы расспросы, навязчивое гостеприимство, понты, попытки пристроиться к чужим миллионам. А оно мне надо? Я сюда приехал за тишиной, а не за очередными разговорами о деньгах.

Двор был пустой и разморённый. Где-то на балконе орало радио, во дворе сохло бельё, у подъезда дремал на солнце облезлый кот. Я постоял, подышал, посмотрел на всё это и понял, что через два дня полезу на стену.

Уже собирался сесть за руль — и тут из-за угла выскочила побитая жизнью бежевая «Нива», вся в засохшей грязи по самые стёкла, и с визгом перегородила мне дорогу.

«Только этого не хватало», — подумал я и машинально сунул руку под сиденье, где привычно лежала тяжесть.

Из «Нивы» выбрался плечистый мужик в потёртой джинсовке. Постоял, щурясь на солнце, оценивающе оглядел мой новенький «Лэнд Крузер», сделал пару шагов ко мне, всмотрелся — и лицо у него разом расплылось в широченной улыбке.

— Игорь?! Ты, что ли?!

Я присмотрелся.

Чёрт возьми. Вовка.

Мы просидели с ним за соседними партами до восьмого класса. Потом он ушёл в ПТУ, но во дворе мы пересекались ещё долго.

— Вовка!

Мы обнялись, крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам.

— Ё-моё, Пахомов! — Он отстранился и оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на джип. — Еду, смотрю: тачка крутая стоит, а морда знакомая. Думал, показалось. Ты какими судьбами? Насовсем вернулся или проездом?

— Проездом. Приехал в родные края, — сказал я, и внутри у меня впервые за долгое время потеплело. — Рыбалкой загнался. Хотел дядьку вытащить на протоки, вчера прилетел, прихожу — а дверь на замке.

— К Григоричу? — Вовка всплеснул руками и захохотал. — Ну ты даёшь! Он же года два как на Сахалин к дочке свалил, горбушу там теперь ловит. Отстал ты, брат, от жизни в своей Москве.

— Отстанешь тут.

Вовка посмотрел на меня открыто, без всякой зависти — просто как на одноклассника, которого сто лет не видел. И это, пожалуй, было лучшее, что случилось со мной за последние полгода.

— Слышь, кореш. — Он хлопнул меня по плечу. — На кой тебе тот Григорич? Я сам завтра с утра на Амур собираюсь, на протоки. Катер на лодочной станции стоит, снасти нормальные, места знаю — обрыбишься по самое не могу. Поехали вместе, как в старые добрые?

— А давай, — не раздумывая согласился я. — Что с меня?

— С тебя бутылка хорошей водки, — подмигнул Вовка. — Катер, еда и снасти мои. Завтра в шесть на берегу. И только попробуй проспать, я тебя из-под одеяла достану.

— Буду как штык.

Утро выдалось тихое и белое от тумана.

Вовкин катер оказался старой обшарпанной «казанкой» с подвесным «Вихрем», который он завёл с четвёртого рывка, обложив трёхэтажным матом. Мотор чихнул, схватился и ровно застучал, и мы пошли вниз по протоке, разрезая молочную муть.

Амур в этот час был как зеркало. Розовое небо, чёрные силуэты тальника по берегам, тишина такая, что слышно, как на том берегу лает собака. Пахло водой, тиной и бензином.

Я сидел на носу, подставив лицо встречному ветру, и чувствовал, как из меня по капле уходит Москва.

Клевало так, что и говорить не о чем.

Мы встали в тихой курье, у обрывистого берега, закинули спиннинги — и понеслось. Карась шёл один за другим, крупный, ленивый, будто его там кто-то специально складировал. Вовка таскал их, приговаривая что-то ласковое, я едва успевал за ним. Часа за полтора набили ведро и половину второго — штук пятнадцать точно, и это только приличных.

— Это ты вовремя приехал, Игорёк! — Вовка вытянул очередного, десятого или одиннадцатого, и любовно швырнул в ведро. — Прёт как из пулемёта.

К обеду мы вытащили катер носом на песчаную косу, развели костерок, поставили котелок. Вовка достал из рюкзака газету, разложил прямо на камнях чёрный хлеб, сало, банку тушёнки и пару луковиц. Я выставил обещанную бутылку.

Вот тогда я и понял, чего мне не хватало все эти годы.

Не денег. Не покоя даже. Мне не хватало вот этого: сидеть на песке в старых кроссовках, есть сало с чёрным хлебом, слушать, как трещит костёр и плещет вода, и разговаривать с человеком, которому от тебя ничего не нужно.

Вовка рассказывал про свою жизнь просто, без нытья, как о погоде.