Она стояла у Исторического музея, чуть повернув голову к брусчатке, и в ней ощущалась такая спокойная, породистая грация, что прохожие невольно оборачивались. В Ленке удивительно переплелись две природы: тонкая восточная утончённость с её плавными линиями и едва уловимым разрезом глаз — и строгая, чёткая европейская красота. Гибкость и магнетизм в одном флаконе. Она была не просто красивой. Она была эффектной.

Пока я пробивался к ней сквозь людской поток, рядом с ней притормозила группа американских туристов — сытые, улыбчивые, с фотоаппаратами «Кодак» на шеях. Один, не удержавшись, поднёс камеру к глазу и дважды щёлкнул Ленку на фоне Спасской башни. Потом что-то сказал спутнице, и оба засмеялись — довольные, будто поймали в объектив редкую птицу.

Она этого даже не заметила. Просто смотрела по сторонам, отыскивая кого-то в толпе.

И тут наши взгляды пересеклись.

Лицо её мгновенно осветилось широкой, ничем не прикрытой улыбкой. Ленка всплеснула руками, замахала и, не обращая внимания на оборачивающихся прохожих, пошла — почти побежала — мне навстречу.

За шаг до встречи мы оба синхронно замерли. Будто нужно было выдержать паузу: сбросить с себя эти тысячи километров, отделить месяцы писем и конвертов от живого человека, который стоит перед тобой. А в следующее мгновение мы шагнули друг к другу и крепко обнялись.

От неё пахло холодным сентябрьским воздухом, хорошими духами и свежестью. Руки мои сомкнулись на плотной ткани пуховика, и я вдруг понял, какая она под всей этой дутой одеждой хрупкая.

— Пахомов! — отстранившись, выдохнула она и оглядела меня с головы до ног. — Ну ничего себе! Какой ты стал здоровый! Тебя тут в Москве явно неплохо кормят.

Она задорно прищурилась, и в тёмных глазах блеснули те самые дерзкие огоньки, которые я столько раз пытался угадать между строчек её писем.

— Куда пойдём, столичный житель? Показывай владения.

И мы пошли.

Москва сентября восемьдесят седьмого жила странной, двойной жизнью. С одной стороны — всё то же, что и десять лет назад: очереди, авоськи, «Товары для женщин» Очереди. Женщина у входа терпеливо выясняла у выходящих, что дают и хватит ли. У «Молока» стояли с бидонами. Возле винного, несмотря на все указы, топталась своя, отдельная, мрачная очередь — эти стояли молча и не расходились.

А с другой стороны — город явно проснулся и что-то почуял.

У газетного киоска на углу очередь была не меньше, чем за колбасой: привезли свежий «Огонёк», и его разбирали прямо из пачки, не отходя, тут же принимаясь читать. Мужчина в очках читал на ходу и чуть не влетел в фонарный столб. У Ленки эта картина вызвала неподдельный восторг — на Дальнем Востоке столичные журналы доходили с опозданием и в количествах смешных.

На стенах и заборах пестрели объявления и афиши: рок-группы с названиями, которые ещё два года назад никто бы не пропустил в печать, показы иностранного кино, какие-то лекции про экстрасенсов и биополе. Возле «Детского мира» мужичок торговал с рук самиздатовскими брошюрами по гипнозу и «тайнам Востока», зорко поглядывая по сторонам.

Мимо прошли двое парней в спортивных костюмах и кожаных куртках, коротко стриженные, с той особенной прямой спиной, по которой их скоро будут узнавать на всю страну. Я проводил их взглядом. Ленка ничего не заметила — ей эти двое были просто прохожими.

А в подворотне у Столешникова шёл торг: кто-то тихо, почти не разжимая губ, предлагал джинсы. Настоящие, фирменные, размер найдём. Пара покупателей мялась рядом, оглядываясь. Через год такие парни будут снимать себе первые кооперативные кафе. Через пять — те из них, кто уцелеет, станут «уважаемыми людьми».

— Слушай, а тут прямо кипит всё, — сказала Ленка, оглядываясь. — У нас-то потише.

— Кипит, — согласился я. — Ты не представляешь насколько.

Мы завернули на одну из старых улочек и зашли в кооперативное кафе — новенькое, пахнущее свежей краской и настоящим молотым кофе. Для восемьдесят седьмого это был прорыв: вместо строгих буфетчиц в крахмальных колпаках нас встретили вежливые молодые ребята, а в зальчике на три столика тихо играла зарубежная музыка. Меню было написано от руки, цены — вдвое против государственных, и никого это не смущало.

Кстати, наш кетчуп на столе тоже стоял. В маленькой стеклянной вазочке, безымянный, без всякой этикетки. Я усмехнулся про себя, но говорить ничего не стал.

Мы заказали по чашке густого кофе и по креманке мороженого, густо засыпанного тёртым шоколадом и орехами. Сидели у окна, смотрели на прохожих и говорили, говорили без остановки. Всё, что не помещалось на хрустящих бумажных листах, теперь выплёскивалось живьём — с подробностями, смехом, жестами и паузами, которых письмо не передаёт.

А потом снова вышли в вечерний город. Фонари уже зажглись мягким жёлтым светом, отражаясь в мокрых мостовых. Стало заметно холоднее, но расходиться категорически не хотелось.

Мы шли рядом, плечом к плечу, перекидываясь случайными фразами и слушая шум вечерней столицы: троллейбусные дуги, чей-то смех, обрывок песни из открытого окна.

Моя рука опустилась вдоль куртки. И как-то само собой, без слов и без единого неловкого движения, её прохладные тонкие пальцы скользнули в мою ладонь.

Я сжал узкую кисть, чувствуя доверчивое тепло. Объяснять ничего не требовалось. В этом простом жесте не было ни клятв, ни признаний. Было кое-что важнее — живое тепло человека, который снова стал тебе родным.

Вот так у нас всё и завертелось.

Когда Пётр Васильевич впервые познакомился с Леной, он лишь крякнул, сокрушённо качнул головой и, отозвав меня в сторону, хмыкнул: — И где ты только таких девчонок находишь, а? Что Марина была — загляденье, что Лена... Ну и везунчик же ты, Пахомов!

Лена держалась удивительно легко, свободно и без малейшей тени смущения. В ней не было ни капли фальши или наигранности. Когда мы снова приехали в загородный дом к Петру Васильевичу, Настя встретила её долгим, внимательным взглядом. Она смерила Лену с ног до головы, словно оценивая, а потом едва заметно кивнула сама себе — мол: «Ну, теперь-то мне всё понятно, почему он меня отшил». В этом молчаливом кивке не было обиды, только женское признание чуждой, но неоспоримой красоты.

А вот Сергей, увидев Ленку, так и вовсе вдрызг опешил и едва не потерял дар речи.

Когда мы сели в машину, чтобы ехать за город, Серёга буквально замер. На протяжении всей поездки он только и делал, что без конца косился на Лену в зеркало заднего вида, разглядывая её с нескрываемым изумлением. Это продолжалось до тех пор, пока в том же самом зеркале он случайно не поймал мой ехидный, насмешливый взгляд.

Сергей мгновенно густо покраснел, смутился ещё больше и резко уткнулся глазами в дорогу, судорожно вцепившись пальцами в руль.

Всё когда-нибудь кончается. Кончилась и эта неделя — Ленке надо было возвращаться в Хабаровск.

Последняя ночь перестала быть дружеской где-то около полуночи, и никто из нас не сказал вслух, в какой именно момент. Просто в какой-то момент между разговором и молчанием граница исчезла. Были долгие поцелуи, были руки, которыми пытаешься удержать то, что уже уходит, была тишина между словами, в которой всё и происходило. А под утро, когда за окном начало сереть, я почувствовал, что подушка рядом с моим плечом мокрая. Она не всхлипнула ни разу. Просто лежала и молчала, и я тоже молчал и делал вид, что сплю, потому что не знал ни одного слова, которое бы сейчас не было ложью.

Утром я отвёз её в Домодедово. Мы стояли у стойки, говорили какую-то дежурную ерунду про багаж и погоду, и оба были благодарны этой ерунде. Потом объявили посадку. Она обняла меня коротко, деловито, как обнимают на людях, отстранилась и сказала: «Ну, пока, Пахомов». И пошла, не оглядываясь. Правильно сделала. Если бы оглянулась, я бы, наверное, сказал что-нибудь непоправимое.

Вернувшись, я обошёл собственную квартиру, как чужую.

Смешная всё-таки штука. Восемнадцать квадратных метров, вчера здесь было тесно вдвоём, а сегодня в них гуляет эхо. На кухонном столе стояли две чашки. В ванной на верёвке висело забытое полотенце, ещё влажное. Пахло её духами — слабо, на самом краю. К вечеру выветрится.