Мы ехали в центр Франкфурта.

Там, в неприметной конторе у вокзала, для нас держали пару телефонных линий, телефакс и комнату с плотной дверью. Официально — офис торговой фирмы. Чем она занималась на самом деле, я не спрашивал. Полковники тоже. У всех троих хватало такта.

За стеклом тянулись серые, ещё мокрые после ночного дождя улицы. Трамвай выплюнул на остановке горстку людей с портфелями. Город спокойно ехал на работу и понятия не имел, что у него уже начали вынимать пол из-под ног.

— Серёга, прибавь радио.

Сергей крутанул ручку. Салон заполнил гоос на английском— быстрый, захлебывающийся, сыпавший цифрами так, будто боялся не успеть.

Пётр Васильевич, знавший из иностранных только немецкий, повернул ко мне голову:

— Что он частит?

— Лондон открылся падением. Семь процентов за первые минуты.

В машине стало тихо..

— Семь, — повторил полковник, пробуя цифру на зуб. — За минуты.

Диктор тем временем ушёл в сторону — заговорил о пятничном шторме. Ураган прошёл по югу Англии, оборвал провода, перекрыл дороги. Половина брокеров в пятницу не сумела доехать до Сити.

— При чём тут ветер? — развернулся Аркадий.

— При том, что в пятницу Америка падала, а Лондон сидел без света и телефонов. Он не успел испугаться вовремя. Все пятничные продажи накопились за выходные и вылились сегодня. Разом.

— Значит, падение старое, — сказал Аркадий. — Не новое.

— Рынку всё равно, старое оно или новое. Он видит минус семь и делает выводы. Европа продаёт, Америка ещё спит, а паника уже пошла по кругу.

Голос перечислял: Франкфурт, Париж, Цюрих. Везде одно — продавцы, продавцы, продавцы. Деньги уходили в наличные и в государственные бумаги, забиваясь туда, как мыши в нору.

Аркадий вытянул из пачки сигарету, покрутил и убрал обратно, так и не закурив. Пётр Васильевич сидел прямо, положив руки на колени. Ни один из них не спросил у меня главного — того, что висело в машине всю дорогу.

Я посмотрел на часы. В Нью-Йорке была глубокая ночь. Тамошние брокеры спали, и снилось им, надо думать, что в понедельник рынок отыграет назад.

Семь процентов на открытии — это уже не коррекция. Это когда покупатели есть, но боятся показаться. Стоят в стороне и ждут, кто первым решится ловить нож.

Из фундамента вынули ещё один кирпич. Дом пока стоял

Дом

….Хабаровск март 1987

Мы приехали к ним в пятом часу вечера.

Знакомый подъезд номенклатурного дома на улице Ленина. Несколько месяцев назад я взлетал по этой лестнице через две ступени и никогда не думал, что когда-нибудь буду подниматься по ней вот так — медленно, считая пролёты.

На третий этаж шли молча. Пётр Васильевич впереди: подтянутый, в безукоризненно отглаженном сером костюме-тройке. Я плёлся следом и чувствовал, как от нервов холодеют кончики пальцев.

Полковник нажал кнопку звонка. За дверью затрещало, потом послышались шаркающие шаги.

— Кто там?

— Добрый день, — мягким, почти бархатным баритоном отозвался Пётр Васильевич. — Это Пётр Васильевич. Я вам звонил.

Пауза. Долгая, тяжёлая — такая, что стало слышно, как в глубине квартиры тикают ходики. Потом звякнула цепочка, тяжело провернулся ригель, и дверь отворилась.

На пороге стояла её мать. За эти месяцы Елена Сергеевна заметно постарела. В углах глаз залегли тени, в волосах прибавилось седины, а домашний халат висел на похудевших плечах. Она смерила нас быстрым взглядом. На мне он задержался ровно на секунду — и в этой секунде было столько горечи и глухой материнской злобы, что мне захотелось провалиться сквозь пол подъезда.

— Явился, — сказала она почти без выражения. — Здравствуй, Игорь.

— Здравствуйте, — выдавил я сухим горлом.

— А вы?

— Пётр Васильевич. — Полковник слегка наклонил голову. — Сослуживец Игоря. Мы в городе на несколько часов, по работе. Елена Сергеевна, я понимаю всю неловкость. Но выслушайте нас. Игорь не появлялся не по своей воле. Были обстоятельства государственного характера. Разрешите войти?

Слово «государственного» он произнёс с той особой, едва уловимой интонацией, от которой у людей её поколения сама собой выпрямляется спина. Елена Сергеевна поджала губы, стиснула пальцами подол халата — и отступила в глубину прихожей.

— Проходите. Разувайтесь только. Марины нет, она на практике. Скоро будет.

Мы прошли на кухню. Я мельком взглянул на стену у окна — и споткнулся на ровном месте.

Робота больше не было.

Она нарисовала его тогда, после того как её изнасиловали. Эта кропотливая работа по клеточкам держала её на плаву в её чёрной тоске.

Мне он тоже нравился.

Теперь на этом месте лежал ровный аккуратный прямоугольник белой краски. Свежей. Чуть светлее остальной стены.

Меня будто тихо ударили под дых. Я сел на краешек табурета и уставился в клеёнку.

— Чай будете? — сухо спросила хозяйка, чиркая спичкой.

— С удовольствием, Елена Сергеевна.

Полковник аккуратно отодвинул табурет и сел напротив. Я примостился рядом, чувствуя себя как на скамье подсудимых.

Чайник зашумел. Она стояла к нам спиной, и по тому, как она держала плечи, я понял: сейчас начнётся.

— Государственные дела, — не оборачиваясь, произнесла Елена Сергеевна. — А вы знаете, что тут было? Вы представляете, сколько эта девочка слёз пролила? Она каждые выходные на почтамт бегала! Она возле телефона ночевала! Сначала думала — случилось что-то. По больницам звонила. По моргам. — Она наконец обернулась, и я увидел, что глаза у неё сухие и злые. — А потом поняла, что её просто бросили. Вычеркнули. Как ненужную вещь.

— Я...

— Молчи, Игорь. Просто молчи. — Она махнула рукой, и в этом жесте было столько презрения, что я осёкся. — Приехал красивый, важный. А она сессию едва не завалила. С лица спала, есть перестала. Я её оттуда за волосы вытаскивала. Условие поставила: забудь его, как страшный сон, и учись. И она согласилась. Она только-только жить начала, улыбаться стала. Зачем ты приехал? Зачем душу снова травить?

Пётр Васильевич положил на клеёнку большие спокойные ладони.

— Я вас понимаю как отец, — сказал он негромко. — И гнев ваш справедлив. Если бы с моей дочерью так поступили, я бы этого парня на порог не пустил. Но поверьте мне не как официальному лицу, а как старику. Игорь перед вашей дочерью не виноват. Он выполнял задачу, от которой зависели жизни. Настоящие. И о ней он думал каждый день, я это видел своими глазами. Он сюда не развлекаться прилетел. Дайте им десять минут. Пусть скажут друг другу всё, что накопилось. Если Марина после этого велит ему уйти — он уйдёт и больше в вашей жизни не появится. Я лично гарантирую.

Она долго смотрела на полковника. Потом вздохнула, сняла закипевший чайник с конфорки и опустилась на третий табурет.

— Да что я... Разве я ей могу приказать? Взрослая уже. Сам с ней говори. Только если ты ей снова...

В прихожей звякнул замок.

Дверь стукнула, зашуршал болоньевый плащ, на пол упали ключи.

— Мам, я пришла! — раздался тот самый голос, от которого у меня перехватило дыхание. — Там снег пошёл, холодина такая...

Голос оборвался.

Она вошла в коридор, на ходу стягивая мокрый берет, — и замерла. Потом медленно подступила к дверному проёму кухни.

Тёмно-синий плащ, застёгнутый на все пуговицы. Светлый вязаный шарф — новый, я его не знал. Строгая юбка: она возвращалась с практики из больницы. В руках — пухлая кожаная папка с конспектами.

И худая. Господи, какая же она стала худая.

И это всё сделал я.

Наши взгляды встретились. Я успел увидеть, как расширились её зрачки, как в глазах вспыхнуло — на долю секунды, на один удар сердца — что-то живое, отчаянное, почти счастливое. И как оно тут же погасло, задёрнувшись изнутри ледяной шторой.

Она бледнела на глазах. Щёки, розовые с мороза, стали белыми.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос был ровный, плоский, чужой. Так говорит администратор в гостинице, где нет свободных мест. — Не ожидала гостей.