— Абсолютно серьёзно, — сказал я наконец. — А смеётесь вы потому, что оба до сих пор мыслите как советские полковники. Для вас если не масштаб — то и не дело. Госприёмка, эшелоны, фонды. А вы на секунду забудьте про погоны и подумайте головой.
Аркадий перестал улыбаться. Не потому, что обиделся, — он не из обидчивых. Просто он был волк и на слово «подумай» вставал в стойку, как гончая на дичь.
— Ну, допустим, — процедил он. — Думаю.
— Когда начнётся гиперинфляция, — я постучал пальцем по столу, — а она начнётся, рубль превратится в фантик, и государственная торговля ляжет — что станет самым дорогим товаром в стране? Не золото. Не нефть. Живая наличка. Кэш, который каждый божий день сам приходит к тебе в руки.
Пётр Васильевич медленно опустил газету на колени. Он уже не улыбался.
— Заводы в девяностые скупят за копейки, — продолжал я, — только не те, у кого на счету миллионы. Эти миллионы к тому времени попробуй обналичь. Скупят те, у кого каждое утро на руках мешок живых денег. А живые деньги идут откуда? С самой простой еды. Икру и машины люди перестанут покупать в первый же месяц. А вот пустую гречку, макароны и синюю курицу они будут жрать и дальше — только польют её майонезом и кетчупом, чтобы хоть чем-то отдавало вкусом. Копеечный соус, товарищи полковники, — это бешеная маржа и мгновенный оборот. Это печатный станок. Тихий, законный, стоит себе в углу пищевого комбината и день за днём печатает вам наличку. Вот на эти майонезные деньги мы потом полгорода и выкупим.
В комнате стало тихо. Только дождь шуршал по стеклу да во дворе поскрипывал сапогами Сергей, переминаясь с ноги на ногу.
Пётр Васильевич задумчиво потёр подбородок и впервые за утро посмотрел на баночку горчицы, что стояла на столе рядом с остатками нашего завтрака, — посмотрел совсем другими глазами. Будто увидел её впервые.
Странное дело человеческая психика
Дома, безоговорочно правил Пётр Васильевич. Полковник брал не криком, а хваткой и опытом — то, как он тихо, без единого лишнего движения, за пару месяцев посадил своих людей на уральский завод, я оценил стоя, мысленно аплодируя. Но стоило нам пересечь границу, как всё перевернулось. Здесь, в мире банков, контрактов и адвокатов, руль без слов перешёл к Аркадию. И даже Сергей — тень и правая рука полковника — на немецкой земле козырял и бросался исполнять уже не его приказы, а Аркашины. Так и должно быть. У каждого зверя своя территория.
Людей на Урал запустить, кстати, далось нам тяжело. Те двое, что в итоге уехали, были уже третьим заходом кандидатов. Первую пару привёл Аркадий — и, помню, долго потом ходил обиженный, — но её забраковал сам полковник: слишком у ребят горели глаза на чужие деньги. Вторых, крепких и хватких мужиков, зарубил уже я, чем довёл Аркашу почти до белого каления.
— Первые — ладно, прилипалы, тут и спорить не о чем, — ворчал он тогда. — Но эти-то чем плохи? Мужики золотые, стреляные!
— Тем, что им по пятьдесят пять, — ответил я. — Ещё пять лет — и пенсия. Голова у них уже застыла. В дефиците и бардаке они кусок урвут, тут не поспоришь. А как страна встанет на рыночные рельсы — они рухнут вместе со старым миром, потому что перестроиться уже не смогут. Нам нужны молодые и голодные. С языком и с гибкой башкой.
На том и сошлись. Снабженцем взяли-таки одного из «стариков» — тёртого, зубастого, такой сырьё из-под земли выроет. А на сбыт нашли парня из третьего захода: экономический, школа КГБ и — что важнее всего — практика на рижском «Дзинтарсе». Там, на этой парфюмерной фабрике, ещё при советской власти умудрялись делать европейский дизайн и настоящий маркетинг, за их кремами выстраивались очереди на квартал. Вот такой человек мне и был нужен.
— И всё-таки, Игорь. — Аркадий подался вперёд, поставил локти на стол. — Раз всё так гладко идёт, чего мы сидим? Давай, пока трамвай не ушёл, начинать работать по-крупному.
Пётр Васильевич снова опустил газету — свежую, на немецком, он читал её так, будто всю жизнь на нём говорил, — и внимательно посмотрел на меня. Ждал.
Голос в этой компании у меня был полновесный. Откуда я такой взялся, давно уже не было для них тайной. Последние сомнения растаяли в мае, когда я за два дня до события в подробностях описал им, как немецкий мальчишка на лёгком самолётике сядет прямо на брусчатку у Кремля. Помню, как у Аркадия тогда задёргалась рука — потянулся к телефону, звонить «кому следует». Я эту руку фигурально придавил.
— Первое, — чеканил я тогда, глядя ему в глаза. — Я не поверю ни на грош, что девятнадцатилетний пацан сам, в одиночку, продырявил всю систему ПВО великой державы. Это спектакль. И поставлен он на руку одному-единственному зрителю — Горбачёву, которому только и надо было повода, чтобы одним махом смести всю неудобную военную верхушку. Второе — вы дело Ветрова забыли? А тут ещё немецкий самолёт. Контрразведка перетряхнёт всё и всех. И как мы потом объясним, откуда всё знали заранее? Нет уж. Наше знание будущего мы достаём из рукава только тогда, когда это работает на нас. Не раньше.
Тарарам в Москве вышел, конечно, знатный. Генералы посыпались с постов десятками, и рикошетом задело бы и полковника — но тот не стал горевать о партийных бонзах, давно перегорел. Хотя одно движение, я думаю, он всё же сделал: шепнул тихонько нужному человеку из армейских, и тот ровно за сутки до прилёта Руста слёг в госпиталь с чем-то подходящим. А больного, известное дело, с ходу не снимают и под трибунал не тащат. Пусть сперва выздоровеет.
— Вы, товарищи полковники, на что намекаете? — я перевёл взгляд с одного на другого. — Что я тут хлеб даром ем?
— Да нет, — усмехнулся Пётр Васильевич. — Мы просто предлагаем откусить ещё кусок. Раз уж всё равно за стол сели.
— Варианты есть, — я пожал плечами. — Только к крупному нужно готовиться загодя, а не хвататься сгоряча. Вот, к примеру, большой столичный молочный комбинат. Разворачивать схему надо уже сейчас, а выхлоп придёт позже. В восемьдесят девятом сажаем при нём свой кооператив. А к девяносто второму, когда всё пойдёт вразнос и у комбината встанут линии без оборотных средств, мы просто тихо входим внутрь. Арендуем пустую линию, гоним соки и молоко в новую упаковку, «тетрапак», забираем рынок — а потом выкупаем и сам завод. И ехать никуда не надо, всё под боком у Москвы.
— Ну, это когда ещё будет, твой девяносто второй, — отмахнулся Аркадий. — А сегодня-то что?
— А сегодня, пока время есть и двери открыты, — закупаем или сами клепаем компактные мини-линии. Розлив кетчупа, горчицы, майонеза, всякой мелкой соусной ерунды. Дёшево и сердито. И ставим эти цеха на том же пищевом комбинате.
Вот тут они и заржали.
За окном по-прежнему висел дождь. Сергей наконец махнул на «мерседес» рукой, накинул капюшон и пошёл в дом — сушиться. А там, за тысячи километров отсюда, в эти самые дни неторопливо, но необратимо разбирали по кирпичику старый мир: пустели прилавки, вводили талоны на сахар, гремел с экранов «Взгляд», а на октябрьском Пленуме какой-то ещё почти никому не известный Ельцин впервые в открытую сцепился с Горбачёвым. Всё шло точно по расписанию. По моему расписанию.
Оставалось только не опоздать к нужным поездам.
Я встал из-за стола и пошёл в свою комнату. Разговор был окончен, а мне нужно было побыть одному и как следует подготовиться к завтрашнему дню — к девятнадцатому октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.
Окно моей комнаты выходило на тот же мокрый сад. Я сел за стол, достал блокнот и замер, глядя на дату. «Чёрный понедельник».
Сколько часов я просидел над графиками этого дня в той, прошлой жизни, — не сосчитать. Разобрал его по минутам, по тикам, как сапёр разбирает бомбу: чтобы понять не «что рвануло», а почему и в какую именно секунду. Потому что этот день — редчайший в истории денег. Он с хирургической точностью показал главное правило, которое на словах знают все, а нутром — единицы.
На бирже всего два зверя. Бык, что вздёргивает рынок вверх, поддевая его снизу на рога. И медведь, что бьёт лапой сверху вниз, вминая всё в землю. Обычно они грызутся месяцами, на равных, и толпа успевает привыкнуть, обжиться, поверить, что так будет всегда. А девятнадцатого октября медведь просто встал во весь рост и одним ударом лапы, между делом, не заметив, вмял в землю столько состояний, сколько иная война не разоряет за год. Играючи. Походя.
