Потом пошёл торг за порты и морские базы. Лондон требовал «временного» сохранения за собой баз в Квинстауне, Лондондерри и на острове Холбоулин. Тут я велел стоять насмерть, нет ничего более вечного, чем «временное», а чужая база на твоей земле — это поводок, за который они будут регулярно дёргать. От этого требования отбились, разменяв на право приоритетного обслуживания британских судов в наших портах.

Под конец переговоров лорд Сесил попытался провернуть ещё один фокус, предложив включить в договор пункт о «защите интересов протестантского населения». Главой англиканской церкви был король, и под предлогом заботы об ольстерских протестантах Лондон хотел вечно совать нос в наши дела.

Изящное решение предложил Коннолли, и мы ответили Сесилу, что всем гражданам Республики будут гарантированы равные гражданские и религиозные права. Это вписали в договор, не как гарантии перед короной, а как гарантии перед собственным народом. Конституция, всеобщие выборы, представительство для всех общин, независимо от вероисповедания и происхождения. Будь ты хоть негр преклонных годов. Защита со стороны не потребуется, Республика в состоянии сама защитить всех своих граждан. Сесил так и не нашёл, к чему здесь придраться, и вынужден был уступить, этот пункт вошёл в договор в нашей редакции.

Потом договорились об амнистии, с обеих сторон, обоюдная и полная, и под неё попали не только ирландцы, сидящие в британских тюрьмах, но и наши заключённые. И Майлз Хикок, и даже Оуэн Макнил, которому мягко, но настойчиво предложили эмигрировать в САСШ, в Бостон, где ему дали профессорскую кафедру. Пусть лучше читает лекции там, это у него получается лучше, чем плести заговоры или управлять штабом.

Седьмого числа договор подписали. Своими глазами я этого не видел, наблюдал из окна за площадью перед Мэншн-хаусом. Толпа на площади вдруг качнулась, загудела и взорвалась торжествующим рёвом, от которого задрожали стёкла. Всё. Подписано. Ирландия свободна, и не в наших мечтах, не в стихах Пирса, а официально, по договору с бывшими хозяевами. С печатями и подписями.

Вечером делегация в полном составе ввалилась ко мне, Пирс с рукой на перевязи, Макдона в офицерском кителе, Коннолли с тяжёлой тростью в руке, сияющие, немного поддатые. Пирс с видом триумфатора положил на стол папку с подписанным договором. Коннолли выудил из кармана бутылку виски, нашего, из Талламора, откупорил и разлил по стаканам на четверых. А я подумал, что для такого повода одной будет мало.

— Просто прочтите, — попросил Пирс. — Вслух не надо, мы его уже читали.

Я начал читать. Они смотрели на меня и молчали, наблюдая за мой реакцией. И пусть я старался держать лицо, где-то на середине, на положении о выводе войск, я почувствовал, как к горлу подкатывает комок.

— Даже не верится, чёрт побери, — выдавил я, возвращая папку.

— Это точно, не верится, — улыбнулся Пирс. — Но это факт. Документально подтверждённый. Ирландия свободна. Мы сделали это.

— Точно… Сделали, — ухмыльнулся я.

Официальное признание из Берлина пришло через полторы недели после подписания договора, и привёз его всё тот же граф фон Ведерн, но уже не под покровом ночи, в трюме рыбацкого баркаса, а официально, с помпой, при полном параде, в автомобиле под имперским штандартом. Независимая Ирландия была теперь признанным государством, а не кучкой бунтовщиков, так что можно было заходить через парадный вход. Вслед за ним признание республики прислали Вена и София, чуть позже — Стамбул, а за ними потянулись нейтральные государства вроде Швеции и Швейцарии.

Церемонию встречи устроили в том же Круглом зале Мэншн-хауса. Патрик Пирс, всё ещё с рукой на перевязи, принимал послов так, словно всю жизнь только этим и занимался, и только я, стоя в задних рядах, видел, как у него дрожат пальцы здоровой руки. Рядом с ним маячил Роджер Кейсмент, наш новый министр иностранных дел, и лучшей кандидатуры на эту роль трудно было сыскать. Бывший британский консул, рыцарь, насмотревшийся на зверства метрополии в Африке, говорил с послами на их языке, как равный с равными.

Я смотрел на флаги, на вспышки фотокамер, на дипломатов во фраках. И думал, что мы только что вписали Ирландию в новый мир, тот, которого в моих учебниках не было. Мир, в котором побеждает кайзер, где Антанта разваливается под ударами германской военной машины, где Америка осталась нейтральной, а вместо Лиги Наций, скорее всего, родится германская Миттельевропа. Я приложил к этому свою руку, нить прежней истории оборвалась, и мне теперь предстояло жить дальше в мире, который я сам и создал. Может, он будет лучше прежнего, может, нет. Можно было только гадать.

Жить, не зная, что будет дальше, было странным образом одновременно и легко, и сложно.

Англичане потихоньку грузились на корабли в Дун-Лэаре, который уже переименовали из Кингстауна, вернув ему древнее ирландское название. Хотя многие вывески и указатели ещё не поменяли.

Я приехал на это посмотреть, не из злорадства, а потому что хотел своими глазами убедиться, что это взаправду.

Уходили они красиво, этого не отнять. По-военному, стройными колоннами, под оркестр, наигрывающий что-то бравурное и бодрое, вопреки общему настроению. Большая часть этих солдат отправится затыкать дыры на падающем Западном фронте, и перспектива сражаться против германских цеппелинов и крупнокалиберной артиллерии пугала даже тех, кто выжил в боях за Дублин.

Скрипели лебёдки, ржали упрямые лошади, не желающие подниматься по сходням. Грузовики с военным имуществом тарахтели моторами в длинной очереди, пока на корабли грузили пушки, те самые, что обстреливали город. На рейде так и маячил крейсер, готовясь охранять транспорты и доказывая, что сам по себе флот ничего не может сделать, а царицей полей всё ещё остаётся пехота.

У одного из трапов я заметил немолодого офицера, тоскливо смотрящего на зелёные холмы на горизонте, и я узнал в нём майора Мёрфи, того самого парламентёра, что приходил к нам в один из первых дней войны. Ирландец на британской службе, честный вояка в армии чужой страны. Теперь чужой. Он постоял, снял фуражку, провёл рукой по волосам, распрямился, и поднялся на борт корабля, не оборачиваясь. Даже интересно, вернётся ли. Таких, как он, по всей империи разбросаны десятки тысяч, и впервые за много лет у всех них появилась родина, куда можно вернуться. Собственная страна.

Последний транспорт отчалил в пять часов вечера, на флагштоке порта пополз вниз «Юнион-Джек», резво и торопливо, как сдёргивают половую тряпку, а на его место медленно и торжественно пополз ирландский триколор, и когда морской бриз развернул зелёно-оранжево-белое полотнище, над портом Дун-Лэари грянуло такое «ура», какого не слыхивали здесь со времён легендарных героев. Люди обнимались, плакали, бросали в воздух кепки. Шеймус, никого уже не стесняясь, ревел в голос, и я отвернулся, чувствуя, что и на меня накатывает эта волна.

В толпе я приметил несколько знакомых лиц, например, сына фермера Армстронга, приютившего нас в своё время и вышедшего с одной двустволкой против роты британцев, видел ветеранов-фениев, добровольцев, молодых и старых, работяг и белых воротничков. Нация сплотилась, чтобы прогнать захватчиков, и этот день станет всеобщим праздником на долгие годы вперёд.

Вот так, семь сотен лет оккупации. И шагом марш на пароходы под звук оркестра.

Потом началась работа, рутинная, бесконечная и скучная. Та, о которой в книжках не пишут и революционные песни о которой не складывают.

Мы провели обещанные выборы, всеобщие, без имущественного или другого ценза, голосовали все жители острова старше шестнадцати лет. Фермеры, докеры, батраки, лавочники, протестанты, католики, коммунисты, анархисты, мужчины и женщины, старики и сопливые подростки. Каждый голос записывался и подсчитывался.

Кое-где на севере было неспокойно, местами юнионисты бойкотировали выборы, местами поначалу даже громили избирательные участки, но на охрану вышли добровольные народные дружины из числа ветеранов ИРА, и дело пошло на лад. Удалось донести до каждого, что время оружия кончилось, теперь настало время решать всё более цивилизованными способами.