Спасло Пирса только то, что он в этот момент повернулся полубоком, к какой-то старухе, протянувшей ему Библию так, словно он был не президентом, а Папой Римским, и пуля, метившая в грудь, попала в плечо. Второй раз выстрелить не дали, навалились на стрелка всей толпой, и если бы не подоспевшие ребята из оцепления, толпа разорвала бы этого парнишку голыми руками. А так его лишь немного помяли и бросили под арест.

Я примчался в госпиталь сразу же, как узнал о покушении, и Пирс, серый от кровопотери, встретил меня слабой улыбкой.

— Успокойтесь, Майкл, доктор меня заштопал, — сказал он. — Даже кость цела, рука будет действовать. А мясо зарастёт, должен же и я получить боевое ранение на этой войне?

— Кто? — только и сумел выдавить я.

— Просто мальчишка… Он ведь действительно считает меня предателем, Майкл. Я видел его лицо, когда он стрелял, — вздохнул Пирс.

Несостоявшегося убийцу звали Майлз Хикок, девятнадцать лет, доброволец из Типперэри, дрался против англичан с самой Пасхи. Дрался храбро и честно, был ранен при отходе из Дублина. На допросе он даже не запирался, отвечал, что стрелял и что жалеет только о том, что не убил. Потому что Военный совет продал Ирландию, сначала кайзеру за винтовки, а теперь англичанам за пустую бумажку, пока настоящие патриоты сидят под арестом, как Оуэн Макнил, а предатели пьют чай с сассенах. Он повторял это раз за разом, как выученный урок, и мы с Коллинзом, послушав это, переглянулись и вышли, оба мрачнее тучи.

— Его готовили, — хмуро заметил Мик. — Как по-писаному шпарит.

— Копайте. Хоть все кишки ему вымотайте, но заказчиков надо найти, — распорядился я.

Кишки мотать не пришлось, как и вести допрос с пристрастием. Его в итоге даже пальцем не тронули. Но следователям удалось выяснить, что после ранения он остался в городе, но выйти на подполье не смог или не захотел, долго лечился, начал пить, тосковать. Тут и завелись новые друзья, которые утешали, подливали и поддакивали. Подсовывали газетку под названием «Кельтский крест», самиздатную, которая исходила ядом не только на Британию, но и на повстанцев.

Типографию нашли и проверили. Печаталась эта газетка на бумаге армейского образца, а редактор дважды в неделю ходил ужинать в дом на Меррион-стрит, где по счастливой случайности квартировал отставной майор английской разведки.

Вот так это и делается, элегантно и просто. Не надо платить убийце, если можно вырастить его, накормив пропагандой. Найди честного, раненого, растерянного мальчишку, правильно подай ему хорошо приготовленную ложь, и он сам пойдёт стрелять, искренне веря, что спасает Родину. А ты останешься не при делах, а ирландский мир сорвётся руками самих ирландцев. Красиво, как шахматная комбинация.

Но этим дело Майлза Хикока не кончилось. Как только Пирс оклемался, он потребовал встречи со стрелком, и они проговорили один на один больше часа, не знаю, о чём. Знаю только, что мальчишка после этого разговора рыдал взахлёб, а Патрик Пирс распорядился передать это дело в гражданский суд, с присяжными и защитником для Хикока, а сам письменно просил снисхождения для оступившегося мальчишки.

Все материалы мы аккуратно передали иностранным журналистам, и про «новых друзей», и про газетку, и про майора-разведчика. За день до конференции «Бостон Глоуб» и «Нью-Йорк Таймс» вышли с заголовками в духе «КТО ЗАРЯДИЛ РЕВОЛЬВЕР?» и лорду Сесилу пришлось начать переговоры с извинений. Неофициальных, сквозь зубы, но всё-таки.

Среди журналистов, аккредитованных на конференцию, оказалась и мисс Эбигейл О’Ши.

Я столкнулся с ней лицом к лицу в вестибюле гостиницы, в которой расположилась наша делегация, и на секунду моё сердце остановилось. Она почти не изменилась с момента нашей последней встречи, разве что морщинок на лице прибавилось, а взгляд стал холоднее и жёстче. Война никого не красит. Я и сам старался не смотреть в зеркало лишний раз, чтобы не замечать прибавившейся седины и жёстких линий поперёк лба.

— Мистер… Джексон? Если я не ошибаюсь, — будничным тоном произнесла она, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в глазах плясали озорные чёртики.

— Мистер Джордан. Майкл Джордан, скромный секретарь делегации от Ирландской Республики, — поправил я.

По спискам я проходил именно так, во избежание неприятностей, и я обрастал новыми именами и фамилиями быстрее, чем щетиной на лице. Скоро будет как у Ильича, сто с лишним псевдонимов.

— Точно. Скромный секретарь, — она мимолётно улыбнулась, и я сам не сдержал ответной улыбки. — А я скромный корреспондент. И, как корреспондент, я бы очень хотела провести интервью с одним неизвестным призраком, о котором пишут все газеты и которого никто никогда не видел.

— Призраки не дают интервью, мисс О’Ши, — мягко ответил я.

— А вы спросите этого призрака, — она посмотрела мне в глаза. — Вдруг он соскучился.

Соскучился, чего уж там. Вечером следующего дня мы заперлись в одной из конспиративных квартир на северной окраине, и там состоялось самое долгое интервью в истории журналистики. Правда, блокнот Эбби так и пролежал нераскрытым где-то на столике в прихожей, рядом с моим револьвером.

До самого утра мы не сомкнули глаз, наслаждаясь обществом друг друга, и мир словно бы съёжился до размеров маленькой комнатки с выцветшими обоями, а всё остальное перестало существовать. Потом долго разговаривали, лёжа в обнимку, пока она гладила мой живот, а я теребил её волосы. Говорили не о войне, наоборот, этой темы мы избегали по молчаливому обоюдному соглашению. Говорили о всякой ерунде. О её детстве, о редакторе-тиране, о том, куда можно уехать и где хотелось бы побывать, и кончится ли всё это вокруг. Она задавала вопросы, я отвечал, задавал свои, деликатно, без нажима, как на минном поле. У нас обоих было достаточно скелетов в шкафу, которым ещё рано вылезать наружу.

— А это правда, что ты застрелил генерала Лоу? — спросила она в какой-то момент. — Говорят, там было почти полмили.

— Врут. Там было меньше. Метров триста… Я хотел сказать, ярдов триста, — быстро поправился я.

— Так я и думала, — загадочно улыбнулась она. — Знаешь, когда мы встретились у Либерти-холла, я подумала, что ты просто обычный наглец и хам, каких на улицах тысячи. А потом читала сводки и думала, пыталась совместить, этот наглец — человек, за которым гоняется вся британская армия.

— Я наглец и хам, так и есть, — усмехнулся я. — И уже не поменяюсь.

Она засмеялась и шлёпнула меня ладошкой по груди.

— А я ведь почти разгадала тебя, Майкл-из-Килмаканога, — сказала она. — Думала, что разгадала.

— И что именно? — хмыкнул я.

— Ты… Глупо прозвучит, наверное… Но ты словно, не знаю, откуда-то из совсем далёких краёв. И всю жизнь занимался не тем, что бил кувалдой по гайкам, а тем, что делаешь сейчас, — неопределённо помахав рукой, сказала она, и я похолодел внутри от того, насколько близко она подобралась к истине.

— Кувалдой бьют по заклёпкам, — сказал я. — Горелкой их греют докрасна, а потом…

— Неважно! — фыркнула Эбби. — Я говорю о…

Я притянул её к себе и нежно поцеловал. Иногда это лучший способ заставить женщину замолчать. А ещё через пару мгновений, кажущихся вечностью, ей стало не до расспросов.

Конференция открылась в Круглом зале Мэншн-хауса, официальной резиденции лорда-мэра, под вспышки фотокамер и скрип журналистских карандашей. Я на конференции, разумеется, не присутствовал. Всё тот же призрак, всё та же комната с занавеской, всё те же вечерние доклады делегации.

Англичане пытались теперь отыграть то, что проиграли в Мейнуте. Про независимость и речи не было, спорили теперь о её цене. Лорд Сесил выставил счёт, дескать, Ирландия, как бывшая часть империи, должна принять на себя ещё и соразмерную часть имперского государственного долга. Астрономическая сумма, неподъёмная для молодой республики, и это больше смахивало на требование контрибуции, несмотря на то, что мы не были проигравшими.

По моей подсказке делегаты выкатили Сесилу встречный счёт. За семьсот лет оккупации, за Великий Голод, за резню Кромвеля, за сожжённые во время боевых действий посёлки и фермы. В итоге сошлись на том, что обе бумаги отправились в корзину.