Эдриана Армстронга я больше не видел. Уже потом, недели через две, до меня дошёл слух, что он встретил захватчиков в дверях собственной фермы, разрядил двустволку в двоих англичан по очереди, а оставшиеся забили его прикладами. Избитого до полусмерти даже не стали судить, просто пристрелили и бросили под стеной горящего дома. Его имя добавилось к длинному списку тех, за кого нужно отомстить.

В тот день мы потеряли убитыми двоих, ещё двоих ранило. Одного легко, царапнуло по скальпу, а вот Шеймуса записали в тяжёлые. Британцы потеряли гораздо больше, но легче от этого не становилось. Да, мы оторвались, растворились в лесу, как и подобает партизанам, но в голове у меня крутилась только одна мысль — лишь бы Шеймус выжил. Лишь бы дотянул до следующего утра.

Он дотянул, несмотря на все трудности. И до следующего, и до утра после. Три дня метался в горячке, а на пятый день Шеймус очнулся и сразу потребовал виски. Доктор, которого я запугал до икоты, грозя всевозможными карами, если Шеймус умрёт, клятвенно пообещал, что он выкарабкается, хотя левая рука уже не будет слушаться, как раньше.

— Ну ты и придурок, Майкл, — слабо улыбнулся Шеймус. — Под пули полез… Командир не должен…

— Сам ты придурок. Командир не должен, а друг должен, — хмуро отрезал я.

Сам погибай, а товарища выручай. У меня эта истина была выбита на подкорке.

Шеймус хотел возразить что-то, но увидел мой взгляд и только махнул рукой. Иди, мол, отсюда. Я потрепал его по здоровому плечу и пошёл, дел у меня и в самом деле накопилось много.

Мы расположились на руинах заброшенного хутора, и единственный более-менее уцелевший дом использовался теперь как лазарет. Я вышел наружу, подставил лицо солнечным лучам, постоял немного, глядя на мой отряд и происходящее вокруг. Костров не разводили, чтобы не выдать себя дымом, да и погода уже позволяла обходиться без них. Наоборот, парни спасались от жары в тени высокого ясеня. Прошёлся к постам караульных, проверил, всё ли у них в порядке.

Коллинз сидел на пеньке, разложив перед собой бумаги и записки, с которыми пытался играть лёгкий ветерок. Вид у парня был крайне озадаченный. Он систематизировал всю приходящую информацию по одному, только ему ведомому способу, сличал между собой, отсеивал правду от лжи, а слухи от фактов, и теперь он, пожалуй, был одним из самых информированных людей на всём острове. Сведения стекались отовсюду, из всех провинций.

Я подошёл к нему и уселся на деревянную чурку, заглядывая в его бумаги. От меня у него секретов не было, я был командиром отряда, он стал фактически начальником штаба.

— Ну, как он? — не отрывая взгляда от очередной записки, спросил Мик.

— Жить будет, — сказал я.

— Хорошо. А то на тебе совсем лица не было, — сказал Коллинз.

У меня осталось не так-то много близких людей. Шеймус был одним из них.

— Любопытно как… — пробормотал он после недолгой паузы. — Чем больше они зверствуют, тем больше к нам идёт народу. Я раньше про такое только в книжках читал, а тут, гляди-ка…

— Всегда так, — хмыкнул я.

По всему острову разгоралось то, что в учебниках истории назовут освободительной борьбой ирландского народа.

Карательная операция, развёрнутая англичанами, чтобы стать добивающим ударом, обернулась против них самих, прочёсывая остров, сжигая фермы и вешая мальчишек, генерал Максвелл добился того, чего не добились десятилетия агитации и пропаганды. Весь остров, от малых детей до глубоких стариков, поднялся против англичан.

Известия стекались отовсюду, и все говорили об одном и том же. Как крестьяне вилами и косами разогнали отряд полиции. Как бастуют докеры в портах, и грузооборот встал намертво. Как очередная компания деревенских мальчишек самовольно ушла партизанить в лес, даже не зная, кто командует ИРА, зато зная, что хороший англичанин — это мёртвый англичанин.

Те, кто ещё вчера запирал перед нами ставни, теперь выходили к дороге и совали нам в руки узелки с хлебом. Те, кто ворчал, что бунт — это грех, теперь молились за здоровье Пирса и остальных лидеров. Священники в своих проповедях благословляли на борьбу, читали с амвона имена расстрелянных и замученных. Каждая казнь на площади уже не внушала страх, а лишь укрепляла ненависть.

Генерал Максвелл воевал как умел, как привык это делать. Но он привык воевать с регулярными армиями, а не с народом. Это его и погубит. Уже погубило.

На следующий день по лагерю прошёл слух, что подлодки вернулись. Их, мол, видели то тут, то там, и что едва ли не каждый рыбак с побережья божился, что лично видел силуэты немецких подлодок в заливе.

С одной стороны, это меня воодушевляло, ведь если Канарис снова пришёл с подарками, это здорово нам поможет. С другой стороны, я сильно сомневался, что он стал бы действовать так открыто. Но потом я пришёл к выводу, что выйти со мной на связь он может только таким дурацким образом, с помощью слухов и сплетен. Главное, что он дал о себе знать нам, а от британских кораблей он как-нибудь скроется.

Я поручил Коллинзу проверить всё, уточнить, где именно видели подлодки, и вскоре он пришёл ко мне с ответом. И даже не один, а с живым свидетелем, просоленным рыбаком, от которого за версту тянуло водорослями, рыбой и самым дешёвым табаком, таким же, какой курил Том Кларк.

— Это правда. Они вернулись, — сказал Коллинз.

— Ей Богу, мистер, я их сам видел, две, длинные такие, на сигары похожи, — разминая узловатыми артритными пальцами свою шапку, зачастил старый рыбак.

Он явно чувствовал себя неловко передо мной. Робел, как школьник у доски.

Я задумчиво почесал подбородок, прошёлся по амбару, в котором мы сейчас квартировали. Нужно выдвигаться к побережью, а это довольно опасно, побережье кишит британцами.

— Это всё, что известно? Пытались они выйти на связь? — спросил я.

— Нет, сэр. Да, сэр, — рыбак порылся в карманах своей штормовки, выудил оттуда клочок бумаги, отряхнул его от налипших крошек табака, протянул мне.

— С этого и надо было начинать, — проворчал я, забирая записку.

«Человеку, известному, как Майкл Джексон. Ждём в районе Грейстонс, Уиклоу. К.»

Записка была написана каллиграфическим почерком, аккуратным и мелким. Я повертел её в пальцах, рассмотрел со всех сторон. Больше ничего.

Канарис… Не так уж много людей знали о том, что лидер повстанцев Майкл О’Хара и публицист Майкл Джексон — один и тот же человек. Хотя я не удивлялся, что германская разведка в курсе. Скорее всего, британская тоже в курсе. Это беспокоило, но не слишком, шила всё равно в мешке не утаить. А вот то, что местом встречи было выбрано побережье Уиклоу, немного напрягало.

Деревня Килмаканог, родина Майкла О’Хары, находилась как раз в той стороне. Буквально в паре километров от указанного места.

— Это может быть провокацией, — заметил Коллинз. — За твою голову сассенах обещают пять сотен фунтов. За мою, кстати, всего двести.

С другой стороны, Канарис разумно не доверял нашему Военному совету, зная, что всё озвученное на совете может легко стать известно в британском штабе. А со мной он успел поговорить и составить обо мне впечатление как о человеке, который умеет хранить тайны.

Опять же, и Коллинз был прав. За лидерами восстания уже несколько недель шла охота, захватчики объявили награды за головы всех, кого считали хоть сколько-нибудь значимой фигурой. По всем графствам развесили объявления с описанием примет, фотографиями, рассылали охотников, сулили большие деньги и помилование за донос. Деньги и впрямь большие, можно купить дом в Дублине, а то и не один.

Кого-то это, может, и соблазняло. Но доносов почти не было. Народ, насмотревшись на виселицы и пепелища, готов был скорее укрыть повстанца, чем поверить англичанину.

Пойти, значит, сунуть голову в пасть голодному тигру. Не пойти… Тоже нельзя. Признание республики, оружие, боеприпасы, медикаменты, одним словом, помощь от кайзера, не поступят, если я спрячу голову в песок.