— Ищут они вас, мистер О’Хара, — вздохнул он. — Командиров ищут. Стариков пытают, баб… Уже целыми ротами деревни прочёсывают, в каждый погреб заглядывают. Сказывали, генерал неделю сроку дал, чтобы вас извести.

Я молча кивнул. Максвеллу, видимо, засадили особенно глубоко после того, как восстание из Дублина перекинулось на весь остальной остров. И теперь он действовал, как умел, как привык действовать в Африке. Не можешь изловить партизана — лови тех, кто помогает партизанам, жги деревни, чтобы партизанам негде было искать помощи. Запугай население. Максвелл, похоже, совсем отчаялся.

— Спасибо, что рассказал, — тихо произнёс я.

— Так я не за спасибо… Я для того, чтобы вы их прогнали, — сказал фермер. — Чтобы никто безнаказанным не остался.

— Не останется, — отрезал я, и он кивнул.

В чём-то он, конечно, был прав. Но я понимал ещё кое-что. Что-то такое, за что меня перестали бы уважать, если бы я произнёс это вслух. Каждая виселица, каждый замученный англичанами житель работали на нас лучше, чем годы агитации и самые красноречивые проповеди. Генерал сам толкнул сомневающихся в наши объятия. Равнодушных превратил в сомневающихся, сомневающихся — в наших союзников. На место каждого повешенного вставали его братья, сыновья и родственники.

Я как раз обдумывал, как бы нам получше использовать эту новость, как вдруг снаружи громко и резко ухнул филин.

Только филины днём не ухают.

Это был условный сигнал часового, который следил за подходами к ферме Армстронгов. Я вскочил на ноги сразу же, хватая винтовку, в этот же момент в двери ввалился Коннор, один из самых младших бойцов в моём отряде. Семнадцать лет, краснолицый мальчишка с пушком под носом, но уже успевший отправить в ад не одного сассенах.

— Солдаты! Много! По дороге, на грузовиках и пешком! — выпалил он.

— Много это сколько? — проворчал я, навьючивая на себя подсумок.

— Рота, может, больше, я не считал! — огрызнулся он.

Рота солдат это серьёзно. Против моих двух десятков, при том, что патронов у нас совсем немного. Я сам вдалбливал своим людям, что вступать в открытый бой против превосходящих сил противника запрещено, любой боевой устав это говорил. Засаду организовать не получится, не успеем. Вступать в бой — самоубийство. Значит, надо уходить. Мы и так слишком долго торчали здесь, почти три дня, и этого, похоже, хватило, чтобы нас вычислили.

Вот только есть один небольшой нюанс. Не так-то просто незаметно уйти с открытой фермы, когда рота британцев уже спускается сюда с холма.

— Уходим! К лесу! — проревел я, вылетая во двор. — Вдоль изгороди к лощине, за ней лес, пошли! Шеймус!

— Я! — отозвался здоровяк.

— Возьми пулемётчика, прикройте отход от амбара, я прикрою отсюда, из-за дома! — приказал я. — Никакого геройства, понял?

— Когда это я геройствовал, — осклабился друг, а потом побежал к амбару, на ходу подзывая к себе бойцов.

В ушах гулко стучал мой собственный пульс, тревожным набатом, и потом всё завертелось стремительно и страшно, как это бывает в бою.

Я едва успел разместить людей. Двоих — за каменную поилку, ещё один за пустую телегу, сам я за углом дома. И из-за гребня холма показались британцы.

Шли они цепью, в полный рост, уверенно и нагло. Видимо, знали о своём преимуществе, не ждали сопротивления. Они уже привыкли, что когда рота подходит к ферме или деревне, их встречают с поднятыми руками и неподдельным ужасом в глазах.

Я дал им подойти метров на двести, а затем взмахнул рукой, и слитный залп грянул, как громовой раскат, несколько британцев упали, будто просто споткнулись, остальные тут же залегли в траву. На секунду повисла зловещая тишина, а затем британцы открыли ответный огонь.

Вразнобой, но много. Пули зажужжали над нашими головами, одна выбила каменную пыль из стены над моей головой, мы начали палить в ответ. Кое-какое преимущество у нас было, англичане пока что были как на ладони перед нами. А мы, наоборот, залегли в укрытия, прикрывая отход основной части отряда.

Майкл Коллинз очутился рядом внезапно, вжался в стену дома. С маузером в руке, к которому был привинчен деревянный приклад-кобура.

— Ещё немного, и нас обойдут. И окружат, — сказал он.

— Знаю. Поэтому мы тут не будем задерживаться, — сказал я.

Откуда-то слева по нам заработал пулемёт, судя по звуку, «льюис», и мы вынуждены были вжаться в свои укрытия, уповая только на косоглазие пулемётчика. Британские пули щёлкали по камню, взрывали фонтанчики грязи во дворе, но пока никого не настигли. Впрочем, долго это не продлится. Как только нас окружат, это будет конец.

— Дин! Брайан! Заткните его! Гранатами! — проорал я.

Один из них, кто порасторопнее, дождался паузы между очередями, привстал и швырнул гранату. Бросок вышел славный, громыхнуло как раз у пулемётного гнезда. «Льюис» замолк.

— Отходим! Пошли, пошли! — скомандовал я, пользуясь этой заминкой.

Люди от дома сорвались с места, побежали в указанном направлении, а я молил всех богов, чтобы англичане не оказались слишком умными и не организовали засаду там, у лощины. От амбара тоже потянулись люди, я видел это краем глаза, пока стрелял по сассенах, как по тарелочкам в тире.

И тут всё пошло наперекосяк.

«Льюис» застрекотал снова, чуть в другом месте, видимо, кто-то из англичан подхватил пулемёт и отполз чуть подальше. Длинная неумелая очередь хлестнула по двору наискосок, как раз в тот момент, когда через двор бежали люди Шеймуса. Один из них споткнулся, упал навзничь, другой поскользнулся на грязи и упал, так, что все пули прошли над его головой.

А потом я увидел, как Шеймус, бежавший последним и прикрывавший отход своих парней, неловко дёрнулся и рухнул в грязь.

— Шеймус! — заорал я.

Ноги сами понесли меня к нему, я рванул с места, как спринтер, всей душой надеясь, что Шеймус жив. Я проскочил через весь двор под свист пуль, рухнул в грязь рядом с ним.

Он ещё дышал. Тяжело, с хрипом, но дышал, по кителю расползалось тёмное кровавое пятно. Пуля прошила его навылет, под ключицей, и кровь мелкими толчками выходила из раны.

— Уходи, твою мать… — рыкнул он. — Придурок, зачем…

— Заткнись, — оборвал его я.

Я взвалил его на себя, рывком, неловко, он застонал. Тащить его через весь двор под огнём было чистым безумием, но я потащил. Бросить друга я не мог, кого угодно, но не Шеймуса.

Нас выручили вернувшиеся от изгороди парни. Двое храбрецов принялись лупить по британцам частым огнём, вынуждая их прижаться к укрытиям. Сапёр швырнул последнюю гранату, гулко бабахнуло, но эффект был скорее психологический, осколками почти никого не посекло.

Я доволок Шеймуса до изгороди, перевалил его кулём, перескочил сам вниз, к спасительной лощине, где пули уже не свистели.

— Доктора сюда! — проорал я. — Где чёртов доктор⁈

Наш доктор уже добежал почти до самого леса, и возвращать его пришлось пинками, но он вернулся, бледный, перепуганный до смерти. Руки у него, однако, не дрожали, увидев раненого Шеймуса и моё взбешённое лицо, он деловито принялся за работу. Китель и рубаху разрезали, доктор глянул на рану, чертыхнулся сквозь зубы.

— Лёгкое задето, — заключил он. — Здесь я ничего не сделаю. Перевязать и нести, аккуратно.

Заткнули рану чистым полотном, наскоро перевязали, соорудили из винтовок и шинели некое подобие носилок, уложили Шеймуса, потащили к лесу. Он ничего не говорил, хоть и был в сознании, только морщился и скалил зубы. Нужно было спешить.

Британцы, хоть и потеряли нас из виду, всё равно не бросили идею преследования, и теперь, заняв саму ферму, обходили лощину с флангов. Хотели отрезать нам путь к бегству.

— В лес, в лес, живее, парни! — подбадривал я людей.

Шли быстро, спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой траве. Уходили лощиной, потом ручьём, чтобы сбить собак со следа, если за нами вдруг пустят собак. Шеймуса несли по очереди, меняясь каждые несколько минут, потому что тащить этого гиганта вверх по глинистым склонам было трудно даже самым сильным из нас. Позади, над фермой Армстронгов, поднялся столб чёрного дыма, британцы, упустив добычу, теперь вымещали злобу на ферме.