Позади гремели выстрелы, сперва частые и ожесточённые, потом они стали реже, пока не замолкли совсем. Хоган и его парни дали нам полчаса форы, которую мы постарались использовать в полной мере, не останавливаясь ни на секунду. Колонна шла, никто даже не оглядывался. Потому что оглядываться было невыносимо.

Город давно уже остался позади, мы шли мимо ферм, изумрудно-зелёных лугов и распаханных полей. Пасторальные пейзажи, впрочем, даже не радовали. Слишком уж тягостным было понимание, что мы отступаем из города, оставляя наши дома неприятелю.

Обедали прямо на ходу, всухомятку, чем придётся. Мне удалось перехватить несколько галет и половину фляжки воды. Голод никуда не делся, но чуть притих, и я надеялся, что вечером нам удастся развести костры и приготовить полноценный ужин. Остановиться всё равно придётся, бесконечно идти мы не можем.

Вскоре нашлось и место для привала, достаточно просторное, чтобы разместить всех, и достаточно защищённое, чтобы чувствовать себя там в безопасности.

Руины церкви на холме, чуть в стороне от дороги. Отсюда открывался неплохой вид на поля, перелесок и дорогу, все подходы неплохо просматривались, так что прибытие англичан не останется незамеченным.

— Шеймус, откуда тут вообще столько руин? — спросил я, когда мы начали размещаться внутри.

Сложена была церковь из белого камня, поросшего мхом, наверху сохранились стропила с остатками крыши, вокруг было ещё несколько построек, вросших в землю. Когда мы ездили за оружием в Фенит, я встречал полуразрушенные дома с завидной регулярностью, но как-то не придавал им особого значения, мы просто проезжали мимо.

— Так после Голода, — пожал плечами Маккормик, и всё тут же встало на свои места.

Я посмотрел на бойцов, грязных, измотанных переходом, с пустыми взглядами. Молодые и старые, мужчины и женщины, солдаты и гражданские, уцелевшие в настоящем пекле. Лишь немногие находили в себе силы разговаривать и смеяться, да и то, юмор у них, в основном, был чёрным. Над ранеными, не жалея себя, хлопотали врачи и медсёстры, словно и не шли вместе со всеми, нагруженные медикаментами.

Джеймс Коннолли, раненый в бедро, ждал своей очереди на перевязку, зло подшучивая над своим положением, и я немного успокоился, если шутит — значит, пойдёт на поправку.

Куда больше меня беспокоил наш президент.

Патрик Пирс сидел под старым дубом, на корне дерева, глядя себе под ноги и безразлично ковыряя землю какой-то палочкой. Его не волновали ни раненые, ни доклады адъютантов, ни вопросы подчинённых, которые сами собой начали переадресовываться мне. Даже Уильям Пирс теперь чаще маячил рядом со мной, а не с братом.

Я взял у Шеймуса фляжку с виски, отхлебнул немного, вернул, а потом решительным шагом подошёл к нашему главнокомандующему.

— Патрик, — позвал я.

Он даже не пошевелился, продолжая ковырять землю палочкой. Я посмотрел, что он делает, ожидая, что он, подобно Архимеду, делает какие-то чертежи или записи, но нет. Пирс бесцельно ковырял землю.

— Патрик Пирс, — громко, медленно и внятно произнёс я.

Медленно, как сомнамбула, он поднял на меня тяжёлый взгляд, в котором я увидел горькое сожаление. Абсолютно потухший взгляд, перегоревший. Совсем не таким должен быть взгляд командира, даже после вынужденного оставления позиций.

— Майкл… — выдавил он, и его голос дрогнул. — Мы… Нам надо было принять их условия.

Этого я и боялся.

Повисла тишина. Всего на секунду, но весь лагерь затих, и только ветер шелестел кронами деревьев.

— Мы потеряли людей. Мы оставили город, — сказал он тихо. — Хоган, его рота… И те, кто остался в городе… Если бы мы подписали договор…

Я схватил его за воротник и рванул вверх, голова поэта безвольно мотнулась. Он даже не пытался защититься, руки его висели вдоль туловища.

— Хоган, говоришь? — прорычал я ему в лицо. — Хоган погиб, чтобы мы могли продолжать!

Весь лагерь замер, наблюдая за нашей перепалкой, я затылком чувствовал внимательные взгляды, но мне было плевать.

— Этого бы не случилось, если бы… — вновь начал Пирс.

Я зарычал что-то невнятное, толкнул его от себя и ударил по лицу. Раскрытой ладонью, не слишком сильно. Пирс ошеломлённо захлопал ресницами, потрогал щёку пальцами, словно хотел убедиться в реальности происходящего. Как будто он впервые в жизни получил по лицу. Но зато в глазах у него теперь была не пустота, а целый вихрь эмоций. Удивление, обида, злость.

Вот теперь можно работать.

— Послушай сюда, — тихо, и оттого более веско, процедил я. — Если бы мы подписали договор, нас бы расстреляли за закрытыми дверями тюрьмы. Не всех сразу, по одному, без огласки, чтобы не делать из нас мучеников. Хоган, да и все остальные, погибли не для этого.

Вокруг нас стояла вся армия, все, кто покинул Дублин, в полной тишине. И я не сомневался, что каждое моё слово отлично слышно. Никто не двигался, не пытался меня остановить или образумить, даже адъютанты и штабная охрана, которая должна была защищать президента. Казалось, я могу сейчас свернуть ему голову, как курёнку, и никто даже не пикнет.

— Если ты ещё раз скажешь, что мы должны были сдаться, — добавил я тихо, только для него одного. — Я ударю тебя снова. И буду прав.

Ночью Пирс написал стихотворение.

Сложенный вдвое листок передал мне Уильям, не знаю, по просьбе президента или по собственному желанию. А может, потому что я был последним, с кем Пирс разговаривал накануне, если эту зуботычину можно считать разговором.

Стихотворение было коротким, на гэльском, и смысл его сводился к тому, что поражение ещё не конец, что земля Ирландии будет помнить каждого, кто пролил кровь за неё, и что никто не будет забыт. Я мало что смыслил в поэзии, но это оценил.

— Хорошее, — сказал я, возвращая листок Уильяму.

Он кивнул и ушёл.

Лагерь просыпался медленно и печально. Двое раненых до рассвета не дотянули, и их пришлось похоронить здесь, возле руин. Кто-то мрачно пошутил, что им повезло и лежать будут в освящённой земле.

Скудный завтрак потихоньку возвращал меня к жизни. Ели всё подряд, что Бог послал, что успели прихватить с собой из Дублина. Острой проблемы с провиантом не было, но это была чуть ли не единственная приятная новость за утро.

Положение у нас в целом было не самое лучшее. Связи нет, разведки нет, понимания, что происходит на острове вообще, тоже нет. Несколько человек даже попытались вернуться в город, мол, у них там семьи и всё такое, но я их остановил, напомнив, что Дублин сейчас окружён британскими войсками, которые будут только рады остановить человека в форме ИРА.

После завтрака я нашёл Коннолли. Он лежал на соломе в уцелевшем углу старой церкви, укрытый чьим-то пальто, из-под которого торчала перебинтованная нога. Лежать ему смертельно надоело, но и встать он пока не мог, отчего изрядно бесился.

— Как нога? — спросил я.

— Зарастёт, рана вроде чистая, — хмуро ответил он. — Но встану неизвестно когда.

— На носилках поездишь, значит, — сказал я.

— Я тебе что, индийский раджа? — фыркнул социалист. — Сам пойду. Полежу вот немного и пойду…

— Надо собрать Военный совет, — переменил тему я. — Можно, наверное, и прямо здесь. Чтобы тебе далеко не ходить.

Коннолли сверкнул глазами, ненавидя собственную слабость и немощь, но возражать не стал. Отправили адъютантов за остальными членами совета, я налил себе чаю в большую железную кружку, уселся на большой камень.

Первым подошёл Макдона, с толстой папкой в руках, за ним подтянулся Планкетт. Кент и Кларк остались в Дублине, Макдермотт пропал, скорее всего, там же. Пирс тихо подошёл и прислонился к стене, Коннолли при помощи медсестры принял полусидячее положение. Подошли ещё несколько офицеров, штабных и ротных. Я не гонялся за полной секретностью, поэтому никого не прогонял. Пусть лучше каждый солдат знает свой манёвр.

Замусоленную и изломанную на сгибах карту положили прямо на землю, придавив уголки камнями. Я на карту даже не смотрел, помнил наизусть практически всё. Куда интереснее было посмотреть на офицеров и командиров, на их настроение.