Сутулая неподвижная фигура всем видом выражала скорбь и отчаяние. Вокруг бегали люди, офицеры собирали документацию, выслушивали донесения и раздавали приказы, но Пирс оставался неподвижен, словно предмет мебели. Рядом с ним с растерянным видом стоял его брат Уильям, прижимая к груди толстую папку, у стены напротив маячил О’Рахилли.

Коннолли нигде видно не было.

— А где Коннолли? — спросил я с порога.

Уильям Пирс посмотрел на меня глубоко запавшими глазами.

— Ранен. В бедро. Кость вроде цела, но крови потерял много, мы отдали его доктору, — сказал он.

— Кларк? — спросил я.

— Взял десяток людей и ушёл куда-то, — пожал плечами Пирс-младший. — Собрался остаться в городе, на нелегальном положении.

Всё верно, ему лучше будет остаться здесь. Он не производил впечатление человека, умеющего выживать на природе, его стихией были городские джунгли.

Я посмотрел на нашего президента, на его брата, на суетящихся офицеров.

— Кто командует ИГА вместо Коннолли? — спросил я.

— Графиня Маркевич, — ответил Уилли. — Сказала, тоже останется в Дублине, её не тронут.

Я кивнул и подошёл к Патрику, сел на корточки напротив, чтобы смотреть в лицо, а не нависать над ним. Он медленно поднял на меня взгляд, в котором я увидел только пустоту.

— Патрик, — позвал я.

Он не ответил.

— Нам нужно уходить, — настойчиво произнёс я.

— Да. Да, надо уходить, — равнодушно пробормотал он в ответ после затянувшейся паузы.

Это был не приказ и не согласие, просто слова, брошенные в пустоту, чтобы я от него отцепился и оставил в покое.

Я переглянулся с Уилли, тот беспомощно развёл руками. Пришлось подняться.

— Встань, — сказал я Пирсу.

Он не отреагировал, так что я поднял его за шиворот. Президент даже не сопротивлялся, покорно встал, всё так же отрешившись от мира. Словно что-то в нём надломилось сегодня.

— Уходим, — приказал я. — Немедленно.

Близкий разрыв снаряда, от которого задрожали стены, словно поставил точку во всей обороне Дублина. Оспаривать мой приказ никто не стал, и мы потянулись к блокпосту, утаскивая на себе документацию и остатки казны.

В городе ещё оставались наши бойцы, но только те, кто сам пожелал остаться и присоединиться к подполью. Те, кто считал, что их место здесь, на руинах. Лавочники, рабочие, клерки. Женщины из союза остались почти в полном составе, и Эбби тоже, но это я узнал позже, и ничего уже не мог поделать. Свой выбор она сделала сама.

С Кларком увидеться так и не удалось, и я жалел, что не смог поговорить и попрощаться, но надеялся, что старый лис уцелеет. Из всего руководства только он, пожалуй, и мог бы возглавить подполье, с его-то опытом.

Колонна, если можно было так выразиться, растянулась почти на квартал. Люди шли, тащили на себе оружие, боеприпасы и медикаменты, только самое необходимое. Несколько телег, пара грузовиков, «Кухулин» во главе колонны, скорее как символ, а не для боевого применения.

Я невольно вспоминал парад на день Святого Патрика и сравнивал с этим шествием. Выводы получались довольно неприятные.

Коннолли несли на носилках, четверо парней из ИГА, молча и сосредоточенно. Одним из носильщиков оказался Гэри Бойл, но мы лишь кивнули друг другу в знак приветствия. Я поравнялся с носилками, пошёл рядом с Коннолли, глядя на его серое, землистое от кровопотери лицо. Зубы стиснуты от боли, но в глазах горел неукротимый огонь. Джеймс Коннолли сдаваться не собирался, ни англичанам, ни старухе с косой.

— Ну, чего смотришь? — рыкнул он на меня. — Командуй иди.

— Как твоя нога? — спросил я, не обращая внимания на его недружелюбный тон.

— Продырявили, — ответил он. — Жить буду. Бывало и хуже.

Я кивнул и отошёл, не цепляясь к нему с расспросами, когда это бывало хуже, чем сейчас.

Идти предстояло долго. Дорога на Килдэр открылась только потому что мы ударили вовремя, лихая контратака выбила англичан отсюда подчистую, а все остальные заняты в других местах, но долго это не продлится. Генерал Максвелл не дурак, очень скоро здесь будет кавалерия или мотоциклисты с пулемётами. Перережет дорогу впереди, остановит нас, догонит и прихлопнет. Поэтому нужно спешить, а не плестись с черепашьей скоростью, точно похоронная процессия.

Ещё и эта проклятая морось. Наше счастье, что дорога не раскисла, погода до этого стояла сухая и солнечная, но лужи и капли, летящие в лицо, хорошего настроения никому не прибавляли.

Километра через полтора дорога стала петлять между невысокими заборчиками, огородами и рощицами, Дублин постепенно оставался позади, в дыму и огне, но никто не оборачивался, потому что от этого зрелища горло сдавливало тисками.

Преследовать нас начали раньше, чем я ожидал.

От арьергарда послышались крики, выстрелы, сперва одиночные, потом послышались пара коротких очередей. Кто-то в колонне запаниковал, один из грузовиков съехал на обочину, едва не свалившись в канаву, телеги встали, люди бросились на землю, к заборам, в канавы, куда попало, занимая хоть какие-нибудь укрытия.

— Не останавливаться! — заорал я во всё горло. — Вперёд, вперёд! Не бросать повозки!

Если нас остановят и свяжут боем, это будет конец. Стреляли откуда-то с дальней дистанции, почти наугад, но это только пока.

Я развернулся, стянул мосинку с плеча и пошёл назад, против потока, Шеймус побежал следом.

— Ты куда? — попытался он меня остановить, ухватив за плечо с пустым погоном.

— Прикрывать, — хмуро ответил я.

— Тогда бежать надо, а не пешком идти, — сказал друг, и мы побежали.

Остатки рот С и D первого батальона шли в хвосте нашей колонны, контролируя тыл, командовал сводным отрядом Хоган, пожилой фений. По нынешним меркам пожилой, но на возраст он никогда не жаловался, перенося все тяготы службы наравне с молодыми парнями.

Всего было их человек пятнадцать, и я каждого знал лично. На приветствия и рукопожатия, впрочем, времени не было.

Мы рухнули на обочину рядом с Хоганом, который целился из винтовки в сторону преследователей, которые маячили где-то за поворотом, за которым скрылись, едва столкнулись с нашим сопротивлением.

— Сколько их там? — спросил я.

Хоган сплюнул в траву.

— Много. И ещё подходят, — процедил он.

Чёрные с проседью усы воинственно топорщились, в глазах горел молодецкий блеск. За эти дни он прошёл с первым батальоном через всё, что только можно, но боевого духа не растерял. Наоборот, горел желанием отомстить за всех, кто погиб рядом с ним на дублинских улицах.

— Сколько вам нужно времени? — спросил он.

Я покосился на него, на бойцов. Отговорить не получится, решение уже принято. И не только одним командиром. Все они, расположившись в арьергарде, знали, к чему всё идёт и что им предстоит.

— Двадцать минут. Хотя бы двадцать, — севшим голосом произнёс я.

— Сделаем, — нарочито бодрым голосом ответил Хоган. — Рота! Постоим двадцать минут?

— Так точно! И больше можем! Простоим! — наперебой начали откликаться бойцы, и у меня защипало в глазах.

Я хотел что-то ещё сказать, но не смог выдавить ни слова. Потом понял, что любые слова тут будут неуместными и лишними, поэтому хлопнул Хогана по плечу и заглянул в глаза. Тот кивнул, и я кивнул в ответ. Вот и весь разговор.

— Идите, — сказал он. — Мы прикроем и потом догоним.

Ложь, это знали мы оба.

Расположилась рота грамотно, в узком месте за поворотом, так, что обойти с флангов не получится, и преследователям придётся эту позицию штурмовать. То есть, идти на пулемётный и винтовочный огонь. Я ещё немного посмотрел на них, а потом развернулся и пошёл, зная, что Хоган даст эти двадцать минут. Шеймус последовал за мной.

Колонну пришлось догонять лёгким бегом, по пути собирая и подгоняя отстающих. Очень скоро за нашими спинами затрещали пулемёты, ударил слитный залп из винтовок. Пятнадцать человек держались против нескольких сотен, чтобы дать нам немного времени.

Я чувствовал себя пастухом, перегоняющим стадо. Мы прошли всего несколько километров, но среди уходящих уже нашлись те, кто не мог больше идти, кто упал духом, кто сбил ноги или выбился из сил, и всех их приходилось торопить. Шеймус занимался тем же самым.