Канарис ждал нас в кают-компании, всё такой же подтянутый и нарочито бодрый. Обменялись рукопожатиями, я представил ему Коллинза. На столике уже стояли стаканы и бутылка коньяка. Матрос в серой робе торопливо поставил на стол ещё один стакан и удалился.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал Канарис. — Честно говоря, мы уже собирались уходить.

— Взаимно, герр капитан-лейтенант, — сказал я. — Мы были довольно далеко от побережья, а поезда больше не ходят.

— Да, это точно, — одними губами улыбнулся разведчик. — Прошу к столу.

Сели, Канарис откупорил бутылку и разлил трофейный коньяк по стаканам, по чуть-чуть.

— Честно говоря, я предпочёл бы виски, — тихо сказал Коллинз по-гэльски.

— К сожалению, виски у нас нет, — улыбнулся подводник. — И нет, я не знаю вашего языка. Догадался. Можете прихватить с собой в следующий раз, с удовольствием попробую.

Я немного напрягся, но виду не подал. Выпили, я чуть посмаковал напиток. Пожалуй, только ради этого можно было прибыть сюда.

— Мне доложили, что на берегу несколько оживлённо, — сказал разведчик. — Ваших рук дело?

— Отчасти. В деревне засели британские солдаты, понадобилось их немного отвлечь, — сказал я.

— Шайзе… Это было нежелательно, — вздохнул он. — Ладно, как-нибудь разберёмся. Значит, времени у нас немного, потому перейду сразу к делу. Берлин принял решение.

Он выждал драматическую паузу, наблюдая за нашей реакций.

— Германская империя, равно как и её союзники из числа Центральных Держав, готовы официально признать независимость Ирландской Республики. Документ готовится. Это вопрос, может быть, нескольких дней.

Я помолчал, переваривая эту информацию. Вот и оно, то, ради чего всё затевалось. Мы больше не будем бунтовщиками, мы будем независимым государством, пусть даже не для всего мира. Но дальше — больше. Империи придётся с нами считаться.

— И что Берлин потребует взамен? — спросил я.

Канарис улыбнулся, на этот раз вполне искренне.

— До чего же приятно, чёрт возьми, работать с понимающими людьми, — сказал он и отпил ещё немного коньяку. — Взамен… Берлин просит вас просто продолжать своё дело. То, что вы уже делаете и так. Продолжайте связывать Британию по рукам и ногам. Каждый солдат, вынужденный торчать здесь, это солдат, отсутствующий во Фландрии.

— Плевали мы на Фландрию, — проворчал Мик.

— Ошибаетесь, герр Коллинз, — сказал Канарис. — Чем сильнее будет шататься Британия, тем лучше для вас. И чем сокрушительнее будет её поражение на континенте, тем сильнее она зашатается. Неужели вы не мечтали освободить, например, Шотландию? Или Уэльс? Эти земли не принадлежали англичанам. Они оккупированы.

Я усмехнулся. В нашем лице кайзер нашёл для себя неплохой инструмент, чтобы расчленить ослабленного соперника. И даже не делал из этого тайны. А может быть, Канарис, зная мою нелюбовь к витиеватым дипломатическим уловкам, говорил сейчас максимально прямо.

Это не дружба. Это временный союз, неравный, но мы оба помогали друг другу достичь своих целей. Я отлично знал цену этому союзу.

И всё-таки внутри шевелился мерзкий червячок сомнения, потому что я понимал, что помогаю сейчас выиграть войну кайзеру, который в реальной истории проиграл. Я не знал, каким станет мир после этой победы. Кайзеррейх, европейский гегемон в мире, где страны Антанты проиграют…

Или отказаться и надеяться только на себя, но тогда жаждущая реванша Англия бросит сюда все силы после того, как на континенте установится шаткий мир. И тогда уже у нас не будет ни шанса.

— По рукам, герр капитан-лейтенант, — сказал я, поднимая стакан. — За Республику.

— За Республику, — сказал Канарис, и мы втроём чокнулись и выпили.

Дублинский замок, штаб Британской королевской армии

Генерал Джон Гренфелл Максвелл пил. Беспробудно, по-скотски, кидаясь табакерками и пресс-папье в денщика и штабных офицеров, которые пытались попасть к нему на приём.

Он пил, только чтобы не чувствовать той горечи и пустоты, которая бывает в момент осознания безвозвратной потери. А Ирландия была потеряна, и во многом благодаря ему. Когда он трезвел — горечь возвращалась, и вместе с похмельем это было невыносимо.

Теперь же все запасы виски кончились, денщик и все остальные наотрез отказывались приносить выпивку, даже под угрозой разжалования. Генералу было худо.

На столе перед ним, в окружении пустых бутылок, лежала телеграмма из Лондона, которую он прочитал уже четырежды. Практически выучил наизусть. Слова в ней были обтекаемые, дипломатичные, про необходимость мирного урегулирования и изменившиеся обстоятельства, что генерала ждут в столице с отчётом, но между строк яснее ясного читалось — ты проиграл. Джон Гренфелл Максвелл с треском проиграл, и теперь Британия вынуждена идти на уступки дикарям-мятежникам, договариваться с теми, кто должен висеть на виселице.

Он, генерал, не знавший поражений, кавалер орденов Бани, Святого Михаила и Святого Георгия, лично получавший награды из рук короля, побит голодранцами с вилами и косами.

Генерал перевёл мутный взор на лежащий на столе револьвер. Долго смотрел на него, вытер мокрые губы тыльной стороной ладони, затем взял револьвер в руку. Впервые за долгое время рука не дрожала.

В пустом кабинете грянул выстрел.

От побережья мы возвращались с подарками. И я не только про фляжку коньяка, подаренную мне Канарисом лично в знак симпатии.

По контрабандистской тропке мы поднимались уже с новенькими винтовками Маузера за спиной. И это было только начало, каждую следующую ночь в укромных бухточках выгружали длинные ящики с оружием и припасами. Рыбацкие шхуны, баркасы, лодки, всё что угодно, подходили к берегу и снабжали нас «маузерами» и «манлихерами», ручными пулемётами, патронами, гранатами, медикаментами и всем прочим необходимым для боевых действий. На одной норвежской шхуне даже пришли четыре горные пушки, в разобранном виде, и я думал, что мы, по сути, воюем сейчас на третьем фронте.

Так оно и было.

Раньше мы придерживались строго одной тактики — налетели, ужалили, растворились на просторах Ирландии. Теперь, когда у нас появился перевес и в живой силе, и в вооружении, мы начали позволять себе гораздо больше.

Первой ласточкой того, что в войне настал перелом, стала атака на гарнизон в Атлоне. Ключ к дороге на запад. Раньше мы и мечтать не могли о том, чтобы взять его, каменные казармы, вышки с пулемётами и толстые стены надёжно защищали прячущихся внутри британцев.

Но теперь у нас были пушки.

Сначала мы перерезали всё сообщение с гарнизоном, телефонную и телеграфную связь, перекопали дороги и подорвали мосты. Британцы внутри засели, как улитки в раковине, уже по привычке, почти даже не огрызаясь. Знали, что на штурм никто не пойдёт.

Пушки стали для них неприятным сюрпризом, мы подогнали их с четырёх сторон и начали методично палить по казарме. Доска перевернулась, роли поменялись. Сначала они пытались отстреливаться из пулемётов, но быстро прекратили, так и не добившись никакого результата. А мы просто ждали и палили из пушек, пока в какой-то момент из окна не выбросили белый флаг, сделанный из пододеяльника.

Мы с Шеймусом сидели на чердаке дома, корректируя огонь, и вид у него был такой довольный, что я и сам невольно расплылся в улыбке. Рука его всё ещё висела на перевязи, но наводить пушку это ему не мешало.

— Глянь-ка, глянь, Майк, оружие складывают! — воскликнул он. — Давно ли мы сами так же под обстрелом сидели, а? Вишь как повернулось…

— Повернулось, — согласился я.

Гарнизон в полторы сотни солдат и офицеров сдался, над казармой подняли ирландский триколор. Тут и там звучали вполне понятные предложения расстрелять мерзавцев, и я отчётливо видел ужас в глазах солдат, таких же молодых пацанов, как и наши бойцы.

— Разоружить, забрать ремни, отправить в Дублин, — распорядился я, стоя на плацу перед казармой, к недовольству многих жаждущих мести.