Военный совет собирался раз в неделю, чаще всего неполным составом, превратившись из органа принятия решений в дружеские посиделки. Пирс на таких встречах появлялся редко, а если и появлялся, то больше молчал и слушал. После той оплеухи он держался отстранённо и холодно, с достоинством оскорблённого поэта, но потом это прошло, хотя друзьями мы не стали. Но зато он перестал уходить в себя, и меня это полностью устраивало.

Коннолли шёл на поправку, отлежавшись в одном из католических монастырей на попечении своих идеологических противников, что изрядно веселило каждого из нас. Макдона учился действовать самостоятельно, без оглядки на авторитеты.

Больше всего меня беспокоил Планкетт.

И даже не потому, что я в чём-то его подозревал или просто недолюбливал. Джозеф Планкетт выглядел, как домашний кот, выброшенный в дикую природу к волкам и медведям.

Его здоровье, и без того слабое, пошатнулось ещё сильнее, чахотка высасывала из него остатки сил, заставляя регулярно заходиться в приступах кровавого кашля. Подкосило его даже не наше жалкое существование в глуши с ночёвками под открытым небом, а оставленный город и долгие пешие переходы. Наш доктор смотрел на него с таким видом, что сомнений не оставалось ни у кого. Сам Планкетт тоже всё это понимал. Трудно не понимать, когда каждое утро начинается с того, что ты кашляешь кровью на платок.

Случайный разговор у нас вышел… Случайно. Я обходил посты на рассвете, проверяя, всё ли в порядке у часовых, расставленных в секретах вокруг нашего ночного лагеря. На эту ночь нашим пристанищем стал заброшенный яблоневый сад на склоне холма. Планкетт сидел под одним из деревьев, завернувшись в старую шинель, и глядел на восток, где начинало светлеть небо. Над покинутой столицей. Я покосился на него, собрался пройти мимо, но он меня окликнул.

— О’Хара, — тихо позвал он.

Я остановился.

Планкетт, осунувшийся, тощий, бледный как саван покойника, молча показал мне на место рядом с собой. Я нахмурился, но всё-таки уселся на покрытую росой траву.

Некоторое время мы просто молчали, сидя рядом и глядя на светлеющий горизонт. Шелестела листва, яблони в цвету казались целиком белыми, словно покрытые снегом.

— Я был против тебя. С самого начала, — сказал Планкетт вдруг.

— Бывает, — пожал я плечами.

Зла на него я не держал. Я и сам даже не пытался это исправить. Хотя мог бы.

— И по большей части неправильно, — понуро сказал Планкетт. — Это… Это трудно признавать.

Я промолчал.

— Восстание должно было пойти по-другому, — продолжил он. — Красиво. Благородно. Я думал об этом годами. Представлял каждую деталь.

— Ожидание и реальность чаще всего не совпадают, — сказал я.

— Ну… Так и получилось, — слабо улыбнулся он. — А тут ещё ты, со своими грязными методами. Взрывами, стрельбой.

Обычно это звучало от него как упрёк. Но не в этот раз.

— Знаешь, что самое неприятное? Сработали именно они, — вздохнул Планкетт. — И поэтому мы сейчас здесь, а не в тюрьме или у расстрельного столба.

Он закашлялся, долго, лающе, в лёгких у него что-то хрипело и булькало. Я сидел и ждал, затаив дыхание.

— Проклятье… — выдохнул он, утирая губы платком. — Не думал, что скажу это тебе… Но… Извини. Я порой был не прав.

Я кивнул. Иногда это самое сложное — признать свою неправоту.

— И ты меня извини. Я порой тоже перегибал, — тихо ответил я.

Он протянул мне сухую тонкую ладонь, и я осторожно пожал её. Помолчали ещё немного, глядя на розовеющее небо.

— Иди, — сказал вдруг Планкетт. — Посты сами себя не проверят.

Я посмотрел на него, понимая, что ему уже недолго осталось харкать кровью.

— Иди, это приказ члена Военного совета, — усмехнулся он.

— Говорят, смена климата помогает… И собачье мясо… — проговорил я, поднимаясь и отряхивая мокрые от росы брюки.

— Пошёл ты, О’Хара, — фыркнул он. — Мне уже ничего не поможет, я это понимаю. Так хоть умру на родной земле.

Я ничего не ответил. Джозеф Планкетт уже снова смотрел на рассвет, закутавшись поплотнее в шинель. С видом человека, который сделал последнее важное дело перед смертью. Я ушёл.

Следующим вечером, когда мы ужинали в амбаре одного из сочувствующих фермеров, к нам прибежал посыльный от Дейли. Значит, случилось что-то неординарное, и я напрягся, увидев на пороге запыхавшегося подростка и брошенный перед амбаром велосипед.

— Мистер О’Хара… Я от мистера Дейли… Срочно… На словах, — выдохнул он, ошалевшим взглядом разглядывая амбар и наш скромный ужин.

— Говори, — нахмурился я.

— Он говорит, это правда, то есть, он проверил это через двух разных людей, один из Корка, другой швейцарец, точно правда… — торопливо забормотал посыльный.

— Да что же⁈ — рыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение вместе с ледяным комком страха.

— Немцы взяли Верден, — сказал он.

Я замер, но остальные в амбаре, кажется, даже не поняли, что в этом такого, продолжая ужинать, перешучиваться и разговаривать.

— Взяли? — переспросил я.

— Так сказал мистер Дейли, — кивнул посыльный. — Прорвали фронт, французы отступают. Говорят, уже неделю как.

Я тихо выдохнул. Ну вот и всё. Бабочка в Дублине взмахнула крылом, в Лотарингии прорвали фронт, и вся история двадцатого века теперь пойдёт по-новому.

Верден, крохотная деревушка на просторах Франции, ставшая символом бесчеловечной бойни на истощение, теперь принадлежала кайзеру. Одна из самых страшных битв в истории человечества закончилась раньше, чем должна была, и совсем не так, как в той истории, откуда явился я. Верден должен был выстоять.

Но не выстоял.

Не потому, что кайзеровские войска вдруг проявили невероятную храбрость. А только потому, что мы, сидя в полях Килдэра, оттянули на себя значительную часть британских войск с континента. Ту часть, которой и не хватило Западному фронту. Самую малость не хватило, может, даже пары батальонов. Наше восстание позволило кайзеру победить под Верденом, и пусть во всём мире только я осознаю важность и невозможность этой победы, для нас это тоже хороший сигнал. Чем хуже для Англии, тем лучше для нас.

И в то же время, чем дороже мы обходимся короне, тем быстрее ей захочется покончить с нами одним решительным ударом, быстро и жестоко. Терпение у империи не бесконечное, и мы исчерпали его запас уже давным-давно.

— Значит, сейчас на нас навалятся всерьёз, — задумчиво произнёс я, когда посыльный вскочил на велосипед и уехал.

— А до этого было в шутку? — хмыкнул Шеймус.

— До этого было с расчётом на то, что мы сдадимся. Теперь будет на уничтожение, — сказал я. — Значит, надо действовать на упреждение.

Коллинз поднял голову от своих бумаг, прищурился, глядя на меня. Этот здоровяк с тяжёлой челюстью и хмурым взглядом оказался настоящим талантом в плане оперативной работы. Пока я воевал, Коллинз плёл паутину из осведомителей. Железнодорожные клерки, горничные в отелях, телеграфистки и телефонистки, официанты, даже проститутки и бродяги, сочувствующие делу Республики, снабжали нас информацией, порой даже не зная конечных адресатов.

— Предлагаешь открыть сезон охоты? — спросил он.

— Жечь колонны, конечно, хорошо, — сказал я. — Но мы рубим щупальца кракену, вместо того, чтобы отрубить ему башку.

— Какому кракену? Какую башку? — не понял один из наших сапёров.

— Английское руководство, болван, — проворчал его напарник. — Мистер О’Хара имеет в виду генералов и прочих важных шишек, так ведь?

— Точно так, — сказал я. — Офицеры. Судьи. Полицейские. Чиновники.

Я, помнится, уже предлагал развернуть революционный террор, и в тот момент моё предложение поддержки не встретило. Посмотрим, что скажут теперь.

— Среди них достаточно много ирландцев, — осторожно заметил Шеймус.

Я задумчиво кивнул, в этом тоже своя правда есть. Хотя после стольких дней восстания иллюзий по поводу британских хозяев не должно остаться ни у кого. Честный человек таким хозяевам служить не будет.