— Пусть увольняются, — сказал я. — Или хотя бы саботируют свою работу. Если они ирландцы, а не западные британцы.

На том и порешили.

Составлением списка целей занялся Коллинз, в этом вопросе доверять ему можно было абсолютно. Я бы точно наломал дров, а вот он добавлял только тех, кто реально причинял вред Ирландии. Особо ретивый контрразведчик, выбивающий признания пытками, перебежчик из старых добровольцев, знающий в лицо практически каждого, судья, отправляющий на виселицу, даже не рассматривая дело, за одну только ирландскую фамилию, и так далее.

Работали аккуратно и тихо, парами или тройками, в штатском, проникая обратно в разорённый Дублин, опутанный сетью блокпостов и стиснутый в лапах оккупационного режима. Подходили к целям, делали дело и растворялись в толпе раньше, чем падало тело. Никаких криков о свободе или мести, на этом я акцентировал внимание особо. Пусть лучше гадают, чем запускают новый маховик репрессий.

Контрразведчика, к моему удивлению, отработали первым. Этот садист каждое воскресенье ходил в одну и ту же церковь одним и тем же маршрутом, в сопровождении одного только денщика, так что убрать его не составило никакого труда, прямо на крыльце собора. Шесть пуль прямо через свёрнутую газету, и англичанин делится опытом с чертями в аду.

Через неделю в Дублине застрелили судью, прямо на пороге суда, затем разобрались с перебежчиком. Мольбы о пощаде ещё долго стояли у меня в ушах, умирал он долго и мучительно. Сборщика налогов, который, по сути, грабил фермеров и простых рабочих, застрелили в его экипаже, в голову. Практически каждый день в Дублине лилась кровь, хотя англичане делали всё для поддержания хотя бы видимости порядка.

Я ожидал, что по всему острову прокатится новая волна карательных рейдов, но британцы сумели меня удивить. Рейдами они, конечно, ответили, но случилось кое-что ещё. Англичане перестали ходить в одиночку. Потом перестали ходить пешком. Потом стали выезжать из своих казарм и штабов только большими колоннами, с кучей охраны, прикрывшись бронёй.

А потом и колонны почти перестали выезжать.

Англичане всё сильнее укреплялись в пунктах постоянной дислокации. Закладывали окна кирпичом, закутывали казармы и заборы в колючую проволоку, обкладывались мешками с песком. Прятались, как улитки в раковине. Если раньше британский офицер мог вальяжно прогуливаться по набережной Лиффи с тросточкой в руках, полагая себя хозяином мира, то теперь он сидел за забором, боясь высунуть нос наружу. Выходили только большие и медленные конвои. Которые из-за своих размеров и неповоротливости становились прекрасной мишенью для засады.

Они сами загнали себя в угол, сами сели в осаду, понимая, что опасность может подстерегать их абсолютно везде. Город принадлежал им только в светлое время суток, и то не весь, а ночью город, несмотря на комендантский час, принадлежал нам. Этого я и хотел добиться.

Кларк и его люди тоже включились в работу, с удвоенным энтузиазмом неся отмщение за тех, кто не дожил до этого дня, а мы работали больше в полях, за пределами города. Британцы сами заперлись в своих лагерях, и мы теперь вновь стали хозяевами острова, свободно передвигаясь почти везде.

Собственно, только поэтому мы и нашли этот чёртов лагерь.

Мы что-то такое уже подозревали. Да и Коллинз получал какие-то обрывочные сведения, на уровне слухов. Что англичане свозят пленных куда-то в одно место, в район военного лагеря Куррах, и не только пленных, но и вообще всех, кого подозревали в сотрудничестве с повстанцами. Большой военный лагерь на окраине Килдэра англичане поставили чуть ли не в Средние века, во всяком случае, так говорили местные. Что даже старики не помнят, когда его там основали.

Посмотреть на Куррах я решил своими глазами, взял с собой Шеймуса и ещё пару человек в сопровождение.

И то, что я увидел там, лёжа в высокой траве на склоне холма, заставило всё моё нутро сжаться в ледяной комок.

Высокие заборы с колючкой, вышки, прожекторы, длинные дощатые бараки, грязь, сидящие на корточках измождённые скелеты в обрывках зелёной формы. Не хватало только надписи «Arbeit macht frei» над воротами. Концентрационный лагерь, как он есть. Собственно, англичане их и придумали, ещё в англо-бурскую, и пусть до немецкой машины по уничтожению людей этот лагерь не дотягивал, условия тут всё равно были нечеловеческими.

И теперь я смотрел на это, чувствуя, как чья-то когтистая лапа сжимает сердце, и я ничего не могу с этим поделать. Не сейчас, не вчетвером.

За проволочным ограждением ходили люди. Тени людей, худые, в лохмотьях, с пустыми взглядами, разительно отличающиеся от лощёных сытых рож на вышках и у ворот. Заключённых тут было несколько сотен, по примерным подсчётам, а бараки могли бы вместить добрую тысячу. Их выводили на работы, простейшие, но тяжёлые, копать, таскать, дробить камень, и охрана не стеснялась ни в выражениях, ни в применении физического воздействия.

— Сволочи… — прошипел рядом Шеймус, кривясь от отвращения.

— Запоминай всё, — тихо сказал я. — Вышки, пулемёты, маршруты караула. Мы их вытащим, клянусь тебе, вытащим.

Подготовка заняла четыре дня в самом бешеном темпе. Хотелось покончить с этим как можно скорее, но я понимал, что спешка может привести к тому, что мы сами окажемся гостями этого славного местечка.

Я стянул к Курраху все доступные силы, свой отряд, парней Дейли, часть ИГА, отряд Макдоны, больше сотни человек в сумме, и это создавало опасность, что генерал Максвелл прихлопнет нас одним ударом. Но дело того стоило.

Ударили глубокой ночью, в предрассветный час, когда даже самый бдительный часовой вынужден бороться со сном изо всех сил.

Сначала сняли дальние посты, без шума и пыли, нашлись среди нас бывалые охотники, которые могли подкрасться хоть к трепетной лани. Потом пулемёты вдарили по вышкам, лишая их возможности выкосить нас ответным огнём, и мы рванули к воротам.

— Сбивайте замок! — заорал я на бегу.

Ворота пришлось открывать зарядом взрывчатки, благо, у сапёров было всё готово.

Англичане даже не поняли, что произошло. Они привыкли, что они тут властвуют безраздельно, что пленные не могут даже ответить на злобный окрик. А теперь, когда из темноты на них выскочила вооружённая толпа, охранники растерялись. Часть пристрелили сразу же, часть заперли в одном из бараков, пригрозив спалить всё к чёртовой матери, чтобы они там сидели смирно. Кто-то из охранников пытался отстреливаться, нескольких наших даже ранило в суматохе боя, но в целом англичане не смогли ничего противопоставить решительному натиску.

— Открывайте бараки! — приказал я.

Замки сбивали кувалдами и прикладами, вышибали двери, и оттуда, из темноты, пошатываясь, выходили люди, не верящие своим глазам. Худые, грязные, порой даже плачущие от избытка эмоций. Откуда-то поблизости доносился истерический смех, и этот безумный хохот в темноте пугал даже больше, чем любые рыдания.

Один старик, вернее, даже не старик, а просто мужчина, резко постаревший от нечеловеческих условий лагеря, схватил меня за рукав.

— Я знал! Я знал, что вы придёте! — вновь и вновь бормотал он.

Среди освобождённых находились и знакомые лица, те, кого мы считали погибшими или пропавшими без вести. Некоторые сразу хватали трофейные винтовки и вставали в строй, трое ещё крепких мужчин направились к бараку, в котором мы заперли охрану.

Я не препятствовал. Заключённые поменялись местами со своими мучителями, и теперь жаждали расплатиться за всё. Даже если бы я попытался их остановить, меня бы просто не поняли. И даже если бы винтовок им не досталось, охрану лагеря порвали бы голыми руками.

Из лагеря выгребли всё, что могло пригодиться, оружие, боеприпасы, медикаменты, документацию. Даже униформу и обувь. Я лично проследил, чтобы из административного корпуса вынесли всё, приказы, списки, телеграммы, с Коллинзом потом ознакомимся на досуге. Что не смогли унести — сожгли. Зарево от горящих бараков видно было, наверное, даже из Дублина.