— Если так всё и продолжится, к вечеру северный берег будет потерян, — сказал я. — Разница только в том, сколько наших парней уцелеет.

— Знаешь, Майк, мне хочется с тобой поспорить, наорать, может, даже ударить, хотя умом я понимаю, что ты прав, — процедил комбат. — Поступит приказ от командования, будем отходить. Не поступит… Будем погибать. За это и сражались.

Молодой, один из самых молодых командиров, талантливый парень… Будет чертовски жаль, если он погибнет ни за что. Просто из-за того, что президент упёрся рогом и цепляется за символы, на которые наплевать всем, кроме него.

— Тогда нужно организовать хотя бы эвакуацию раненых, — сказал я. — На южный берег.

— На это я готов пойти, — кивнул Нед. — Прикроем отход.

— Будет ещё лучше, если и сами на тот берег переберётесь, — я не оставил надежды его уболтать.

— Будет приказ — переберёмся, — вздохнул он.

Понимаю, не осуждаю. Приказ есть приказ, даже в условиях революционного хаоса, и дисциплинированности батальона Дейли мог бы позавидовать даже прусский ландвер. Но это не мешало мне считать приказ нашего президента и главнокомандующего откровенным идиотизмом.

— Ладно. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Нед, — сказал я.

— Знаю. Лестер, Эндрю! Поступаете в распоряжение мистера О’Хары! Организуйте эвакуацию раненых, — распорядился Дейли.

Мне не хотелось лишать батальон даже двоих бойцов, способных держать оружие. Лучше бы наоборот, привести сюда взвод-другой, или хотя бы остаться самим, помогать в качестве рядовых солдат, но я понимал, это невозможно. Не потому что я боюсь погибнуть в бою, а потому что тогда вся наша революция проиграет и утонет в крови.

Но если эвакуированных раненых можно будет поставить в строй через некоторое время, если они останутся здесь, их всех ждёт тюрьма или виселица.

— Удачи, Нед, — сказал я.

Дейли молча кивнул, отвернулся, принимаясь выслушивать доклад посыльного от второй роты. Значит, нам пора.

Я махнул Шеймусу, парням. Здесь пока небольшое затишье, а вот во всём остальном городе продолжалась пальба, и я испытывал странное ощущение, сожаление, что я не могу находиться везде одновременно.

Побежали к развёрнутому неподалёку подобию госпиталя. В церковном дворике, рядом с кладбищем, видимо, чтобы сразу хоронить самых неудачливых.

Заведовал этим фельдшерским пунктом пожилой дядечка с чеховской бородкой, в халате, местами сохранившем оттенки белого. В данный момент он курил, тревожно поглядывая в сторону баррикад.

Я подбежал и машинально козырнул, врач бросил и растоптал сигарету.

— Приказано вас эвакуировать на южный берег, — сходу заявил я.

— Отходим всё-таки? У меня всё готово, — сообщил врач.

— И пациенты тоже? — спросил я.

Где-то неподалёку бахнула пушка, и доктор присел от неожиданности.

— Д-да, — сказал он.

— Значит, выдвигаемся, — сказал я.

Я надеялся ещё вернуться сюда, за Дейли и его батальоном. Передать приказ об отходе, который я выбью из Пирса любой ценой.

Легко раненые шли сами, на костылях или помогая друг другу. Тяжело раненых мы тащили на волокушах и носилках, и мне довелось нести старика с раздробленной ногой, видевшего, пожалуй, ещё Великий Голод. Его вид, однако, вселил в меня надежду, если даже такие старые пни берутся за оружие, чтобы прогнать англичан, то ещё не всё потеряно. Даже если мы сейчас проиграем, нам на замену поднимется новое поколение борцов за свободу, как это и случилось в реальности.

Когда мы проходили мимо Главпочтамта с носилками в руках, пушки на севере вновь заговорили.

Эвакуироваться приходилось быстро, но без спешки. Для кого-то это показалось бы взаимоисключающими понятиями, но я старался всем донести, что спешка нужна только при ловле блох, а вот при переноске раненых лучше не торопиться, чтобы не растрясти и не ухудшить их состояние. Но и медлить нельзя.

И всё равно время утекало, как песок сквозь пальцы. Британцы давили снова, причём теперь не только со стороны Дорсет-стрит, но и с запада вдоль реки, так, словно их тут ждала добрая порция почечного пудинга. Безо всякой осторожности, осознавая своё преимущество на этом участке обороны.

Парни из батальона Дейли пока держались. Пару раз прибегали посыльные, и я надеялся, что Пирс одумается и даст приказ отходить, но упрямство поэта теперь играло с нами злую шутку. Приказа не было.

Последнего раненого из фельдшерского пункта, мальчишку с простреленным плечом, который всё рвался обратно в бой, норовя сбежать прямо с носилок, я сдал на руки сестре милосердия у моста О’Коннелла.

А затем перегнулся через перила и посмотрел на опоры моста, вокруг которых плескалась мутная речная вода. Лиффи текла в залив так, словно ничего и не происходило вокруг, и ей не было никакого дела до революции, войны, взрывов и смертей.

Опоры были заминированы.

Ещё в первые дни восстания, германской взрывчаткой, тайком даже от большинства своих, не говоря уже о горожанах и прочих случайных людях. Под видом простого обследования. Сапёр из меня посредственный, но кое-что по вершкам нахватать я успел, и мосты через Лиффи готовы были к подрыву в любой момент. Главное, выбрать правильный момент, не слишком поздно и не слишком рано.

— Рыбу высматриваешь? — спросил меня Шеймус, тоже перегибаясь через перила.

Сомневаюсь, что в этой загаженной всеми городскими стоками речке-вонючке водилось хоть что-то пригодное в пищу.

— Провода видишь? — спросил я.

— Ага, — сказал он.

— Значит, не всё потеряно, — сказал я, хлопнул по перилам и отошёл.

— Жалко, красивый мост, — вздохнул Шеймус.

— Дублин вообще город красивый… Был, — вздохнул я. — Пошли к Пирсу.

— Думаешь, надо? — хмыкнул друг.

— Да, — сказал я.

Главпочтамт напоминал разворошенный улей. Сплошная беготня, лихорадочные резкие движения, трезвонящие телефоны. Кто-то орал на интенданта, требуя патроны к маузерам, где-то громко рыдала женщина, кто-то кричал в телефонную трубку так, словно хотел дозваться до Сан-Франциско. Я протискивался через толпу, не отвечая на приветствия и оклики, словно ледокол, рассекающий заснеженные торосы. Шеймус двигался следом за мной с угрюмым видом и винтовкой в руках.

Патрик Пирс нашёлся в холле, не в кабинете. Стоял у окна, скрестив руки на груди и задумчиво глядя в никуда. Мыслями он витал где-то очень далеко отсюда, несмотря на грохот пушек и непрекращающуюся винтовочную пальбу. Кларк сидел на ящике рядом, устало покручивая в руках портсигар, Коннолли писал какую-то записку, оперевшись на подоконник.

— Патрик! — позвал я.

Не самое вежливое обращение к президенту и главнокомандующему, но что-то мне подсказывало, что другие обращения он не услышит.

— Майкл. Вернулся-таки, — безучастным тоном произнёс Пирс, продолжая глядеть в окно.

— Посмотрите на меня, — сказал я.

Эту просьбу он проигнорировал. Пришлось взять его за плечо и развернуть к себе. Я видел по его лицу, что он прекрасно знает обстановку, посыльные исправно докладывали обо всём, что творится на севере. Он всё понимает. Но не хочет принимать.

И этот паралич воли теперь ставит под угрозу судьбу всей Республики.

— Нед ждёт только вашего приказа. У него осталось полторы роты от всего батальона, ещё немного, и не останется никого, — медленно сказал я, словно втолковывал азбучные истины слабоумному первокласснику. — Через час или два британцы будут здесь. На почтамте, а затем и дальше. В замке.

— Я знаю, — тихо ответил Пирс.

— Значит, знаете и то, что этот берег нужно оставить, — процедил я.

Он ничего не ответил, и я посмотрел на Кларка. Тот вздохнул, прикрывая глаза.

— Послушайте меня, Патрик, — я понизил голос так, чтобы слышать меня могли только те, кто стоял рядом. — Я понимаю, что вы планировали всё иначе. Не так грязно, не так кроваво. Но если мы и дальше будем бездействовать, всё будет ещё хуже, и не будет ни Республики, ни свободной Ирландии. Нашу свободу задушат, изнасилуют и растопчут британским сапогом. По вашей вине. Из-за вашего упрямства.