Золотистые глаза горели кислотным, ядовитым холодом. В них читалось нечто большее, чем ярость — глубокое, ранящее предательство. 

Он медленно поднял на меня взгляд, от которого воздух в комнате треснул. 

— И что? — тихим, низким рыком, от которого по коже поползли ледяные мурашки, спросил Рикард. — Что я должен узнать, Галия?

Рикард сидел в обманчиво расслабленной позе и держал дневник, заложив большой палец руки, как закладку, в том месте, где и была написана последняя фраза Галии. 

Он явно успел его прочитать, пока я валялась в беспамятстве. Но если он задает такой открытый вопрос, значит, конкретики, имен или планов там не было. Одни эмоции и панические намеки.

“Вот тоже гениальная женщина! — мысленно отругала я Галию. — Кто же тайные тайны под супружеской кроватью хранит? Надо было закопать в огороде, как нормальные люди!”

Мозг все еще пытался собраться в кучу и придумать, как выкручиваться из всей этой котовасии, которую заварила Галюня своим молчаливым желанием мести. 

Я медленно приподнялась на локтях, все еще чувствуя привкус той самой пыли на языке, которую дунул мне, точнее ей, в лицо таинственный любовник. 

Рикард не шевелился, но тишина вокруг него звенела, как натянутая тетива. Он ждал. И ждал не оправданий, а реального признания во всех грехах. 

На такие подвиги я сейчас была объективно не готова.

— Я еще раз спрашиваю, — его голос был ровным и ледяным, будто выточенным из горного камня. — Что я должен узнать? И лучше тебе начать говорить мне правду, Галия!

Правду. Какую правду он хотел услышать? Ту, что записана дрожащей рукой загнанной девушки? Или ту, которую я только что увидела со стороны? Боюсь, что ни та, ни другая ему не понравится.

Поэтому, я решила пойти по краю между отчаянием прежней Галии и своим едким здравомыслием.

— А ты уверен, что твое мужское самолюбие выдержит эту правду? — спросила я, с вызовом взглянув прямо в его золотистые, горящие холодным огнем омуты.

Будем честными, я уже не первый раз ловила себя на том, что его глаза меня иррационально притягивают. 

— Галия, — он не повысил голос, но в нем зарычала та самая звериная нота, от которой сжималось все внутри. — Не испытывай мое терпение! Говори!

Рикард даже не пошевелился, но казалось, комната стала меньше. Я аккуратно сползла с кровати, ощущая слабость в ногах, и сделала пару осторожных шагов к двери — на всякий случай. Ответом мне был лишь гортанный, недовольный рык, но он остался сидеть.

— Да, тут и говорить-то особо нечего, — начала я, разводя руками в театральном жесте. — Все же написано. Думаю, ты уже прочитал. Криминала нет. Никаких заговоров тоже. Просто классическая, до боли скучная история. Отец выдал замуж по расчету. А я мечтала о побеге. Все.

Я наблюдала за его лицом и не увидела там ни тени удивления. Только губы сжались еще плотнее, а в глазах будто разлилось что-то более глухое, чем гнев, похожее на… подтверждение. 

— “Мечтала о побеге”, — повторил он медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя его отвратительным. — Пять лет. Пять лет под одной крышей. И все это время ты мечтала сбежать? Чего ты ждала? Удобного момента? 

В его голосе прозвучала горечь, приправленная тихой яростью и унижением  И это было даже страшнее. 

— Ждала? — фыркнула я, позволяя сарказму прорваться наружу. Почему-то его слова прорвали в моей душе тот самый клапан, который я гасила на протяжении долгих лет совместной жизни с Коленькой. Сначала я молчала, потому что думала, что мы просто не притерлись еще, потом, потому что дети, а затем это просто вошло в привычку. — Милый мой, я просто существовала. Как тот несчастный кактус на подоконнике, который все время забывают поливать. Ждать надо уметь, а для этого нужна хоть капля надежды. А ее у Галии… у меня, — быстро поправила я себя, надеясь, что Рикард не заметил мою ошибку, — не было почти с самого начала. Отец продал, как мешок зерна. Ты купил. А я должна была благодарно цвести и пахнуть. Но что-то пошло не так, да?

Я понимала, что меня несет, но иголка обиды в душе и за себя и за Галюню, свербила и отказывалась подбирать слова.

— Ты никогда не пыталась! — вдруг вскипел он, резко вставая с кровати и двигаясь в мою сторону. Дневник упал на пол с глухим шлепком. — Ни слова, ни взгляда! Ты смотрела сквозь меня, будто я был пустым местом! Я думал, ты просто… боишься. Стесняешься. Я пытался найти подход!

— Какой подход, Рикард? — мои слова полетели в него, как острые копья. — Подход к живой кукле, которую поставили в углу для антуража? Ты хотел не жену, а идеальную вазу, стоящую на тумбочке. Тихая, послушная, не мозолит глаза. А когда получил не куклу, а живого человека со своими страхами и обидой — ты просто разочаровался. И решил заменить на новую, более качественную модель. Разве не так?

— Нет! Не так! — резко отрезал он, медленно наступая. — Мне не нужна была кукла на тумбочке. Но и дрожащую мышь я тоже не хотел. Я пытался тебя растормошить, но ты отказывалась даже смотреть в мою сторону. Я хотел партнера, равную, мудрую женщину. И уж точно меньше всего я хотел, чтобы ты НЕ мозолила мне глаза. 

Я хотела было возмутиться в ответ, но поняла, что все мои претензии были адресованы не Рикарду Грейстену, суровому правителю Хельгарда, а моему пресловутому Коленьке, который как раз-таки и мечтал о тихой и покорной жене. 

Я запуталась в своих чувствах и в чувствах Галии, не понимала, где они различаются и остро нуждалась в тишине и спокойствии, чтобы разложить по полочкам все происходящее. 

— И именно поэтому сослал в покои для прислуги и решил развестись, — парировала я. 

— Ты не оставила мне выбора! — прорычал муж, почти вплотную подойдя ко мне. 

— Ты мог сразу отпустить меня и не ставить в такое унизительное положение, — фыркнула я. 

— Я объяснил тебе, почему не могу сделать этого сейчас, — прошипел он, делая шаг вперед. — Есть вещи поважнее твоих капризов. 

— Боги! — возмутилась я, поднимая глаза к потолку. — Как же я устала от того, что все мужчины вокруг меня решают, что есть что-то важнее, чем мои чувства и желания! Сколько можно уже? Просто оставь меня в покое и тогда, может быть, я не сорву твои чертовы переговоры!  

Последние слова повисли в воздухе, густые и ядовитые. Рикард смотрел на меня, и в его глазах бушевала настоящая буря. Гнев, обида, боль, разочарование — все смешалось в один сплошной, темный вихрь. 

Он долго молчал, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, сейчас он либо взорвется, либо сломает что-нибудь. Но он сделал неожиданное. Наклонился, поднял с пола дневник, медленно, почти бережно перелистал несколько страниц. 

— “Он смотрит иначе… Если узнает… убьет…” — прочел он вслух отрывок из дневника голосом, в котором слышались нотки отвращения. Рик поднял на меня взгляд и в нем уже не было ярости. Была какая-то странная, леденящая пустота. — Ты действительно так меня боялась? Думала, что я подниму на тебя руку? 

Я не знала, что ответить. По ощущениям Галии — да, она боялась до смерти. Но я-то видела другое: он не бил ее, не унижал физически. Его оружием было равнодушие и разочарование. 

— Страх не всегда рационален, — наконец выдохнула я. 

Рикард швырнул дневник на кровать. Он подошел ко мне вплотную, и я почувствовала исходящий от него жар, словно от раскаленной печи. 

— Хорошо, — сказал он тихо, и это “хорошо” прозвучало страшнее любого крика. — Ты хотела свободы. Ты ее получила. Я хотел правды — и я ее получил. Все по-честному.  

Он отвернулся и пошел к окну, а я смогла немного выдохнуть. 

— Сделка остается в силе, — проговорил Рикард, не поворачиваясь. — Завтра второй день приема. Ты продолжаешь очаровывать короля своей хозяйской идеальностью. После его отъезда… получишь поместье отца и свободу. 

Облегчение сладкой волной накатило на меня.