Каждый вечер ко мне приходили Пирс, Макдона и Коннолли, не для доклада, а для консультации, и я каждый вечер заранее знал, что они скажут. Читал по лицам. На первый день они явились с каменными лицами, ещё днём, не вечером, англичане предложили автономию в составе империи и амнистию всем, кроме главарей. Делегация встала и вышла, не говоря ни слова, даже не дослушав предложение лорда Сесила.

Второй день — Лондон милостиво предложил статус доминиона по канадскому образцу, но с военными базами на территории и присягой королю. Пирс рассмеялся англичанам в лицо. Диллон потом догнал их в коридоре и долго пытался уболтать в частном порядке, лестью и уговорами, но на это никто не купился.

На пятый день переговоров на стол наконец лёг один из наших козырей — германский проект. Лорд Сесил долго вчитывался в каждую строчку, потел и хмурился, а потом попросил перерыв для консультаций с правительством.

— Он телеграфировал в Лондон, — сказал мне Коллинз, люди которого сидели на телеграфе в Мейнуте. — Шифром, очень длинно.

— Правильно. Он растерялся, — ухмыльнулся я.

Седьмой день принёс нам первую победу — британцы согласились на независимость. На восьмой день камнем преткновения стал Ольстер и его статус, и Джон Диллон бегал туда-сюда между сторонами, уговаривая не губить выстраданный мир «из-за каких-то несчастных девяти графств». Он даже пытался выйти на меня, просил устроить встречу с О’Харой, догадываясь, кто дирижирует из-за кулис, но я был непреклонен. Никаких встреч, даже с ним.

Однако личную встречу с Пирсом он всё-таки сумел выцыганить, и битый час убеждал его, что Ольстер всё равно не удержать, и что юнионисты зальют север кровью, что лучше согласиться на синицу в руках, на особый статус Ольстера, в котором большинство — протестанты и англичане. Пирс ловко парировал все эти доводы тем, что после мира будут выборы, на которых будет учтён голос каждого взрослого гражданина, даже если он протестант и англичанин, и в правительстве Республики они непременно будут представлены. Я слушал всё это из-за тонкой перегородки и усмехался себе под нос. Парировать Диллону было нечем. Ольстер был их последней картой, и карта оказалась бита.

Примерно то же самое наша делегация озвучила лорду Сесилу, и к вечеру десятого дня он, постаревший за эти дни на несколько лет, продиктовал в протокол формулу, ради которой семь сотен лет проливали кровь борцы за свободу: правительство Его Величества признаёт независимость и суверенитет Ирландской Республики в границах всего острова, при условии вечного нейтралитета и невозможности размещения на нём вооружённых сил третьих стран. Прекращение огня с полуночи, вывод войск и окончательный договор — после мирной конференции.

Протокол принесли мне все трое сразу, ночью, и мы перечитывали его по очереди, вслух, как дети перечитывают письмо от Деда Мороза. Пирс был бледный и возбуждённый, Макдона глупо улыбался, Коннолли хмурился в усы, чтобы скрыть довольную улыбку.

— Однако, это ещё не договор, — сказал я, возвращая протокол Патрику. — Это только его обещание, стоящее не больше бумаги, на которой написано. Впереди конференция, и эти пройдохи будут пытаться всеми силами нас обмануть. Как раз на конференции.

— Пусть только попробуют, — проворчал Коннолли, стукнув тростью о паркет.

— В любом случае, это будет не сегодня, — улыбнулся Пирс и вытянул часы из пиджака. — Десять минут первого, джентльмены. Прекращение огня уже в силе.

Я подошёл к окну, за которым висела светлая ирландская ночь, непривычно тихая. А потом тишина вдруг взорвалась боем церковного колокола, одного, другого, на улицу стали выходить люди, кричать, обниматься, петь песни, плакать от радости, стрелять в воздух и праздновать победу. Шеймус внизу на радостях обнимался с часовым и рыдал в голос, нисколько этого не стесняясь. У меня у самого в зобу дыханье спёрло, и я отвернулся.

— Это победа, Майкл, — надтреснутым голосом произнёс Коннолли.

— Да, — ответил я. — Это победа.

Дублин после английской оккупации походил только на тень себя прежнего. Кругом развалины, остатки баррикад, выбитые стёкла, кучи мусора на улицах, люди, ютящиеся на руинах. Но жизнь продолжалась, и над уцелевшими крышами курился печной дым, лоточники торговали на улицах, мальчишки продавали газеты, тут и там вырастали строительные леса. Город упрямо возвращался к жизни.

По условиям подписанного протокола в Дублине теперь сосуществовали две армии, ИРА в западных предместьях и северных кварталах, британская армия заняла порт и казармы. Центр стал серой зоной, и эту ничейную полосу патрулировали смешанные дозоры — наши парни бок о бок с британцами, старательно не глядя друг на друга. Даже удивительно, ещё вчера эти парни сидели друг напротив друга в окопах, а теперь вместе разнимают пьяные драки.

Первым делом я прошёлся по местам боевой славы, постоял на набережной, где на старые опоры моста положили деревянный шаткий настил вместо взорванного и где мальчишки теперь удили рыбу. Заглянул к миссис Даффи, у которой снимал комнату, дом уцелел, только стёкла были новые. Хозяйка, увидев меня, взвизгнула так, словно увидала покойника, перекрестилась и потащила пить чай, торопливо рассказывая о своих невероятных злоключениях. Как в городе кончился хлеб и как английские солдаты искали кого-то у неё в комнатах, а она огрела одного из них сковородой. Я пил чай, кивал и думал, что миссис Даффи молодец. Что выжила и не утратила бодрости духа.

Перемирие держалось, бить сковородой больше никого не требовалось. Но держалось оно на самой тонкой ниточке, висело на волоске.

Кто-то очень не хотел этой конференции. Сперва в Корке обстреляли британский патруль, неизвестные люди в штатском, без убитых обошлось только чудом. Наши командиры клялись, что все их люди до единого не покидали расположения. Потом в Дублине загорелись склады с армейским барахлом, подготовленным к вывозу, и все английские газеты немедленно обвинили нас. Потом по Дублину и окрестным городкам прокатилась волна дерзких ограблений. Молодые люди в плащах и с трёхцветными повязками на рукавах чистили банки и ювелирные лавки, выкрикивая республиканские лозунги. Громко и напоказ.

— Казённый почерк, — заявил Коллинз, бросая мне на стол несколько газет с новостями об ограблениях на первой полосе. — Настоящие жулики так не работают, они работают тихо. А эти стараются ради заголовков.

— Армейские? — предположил я.

— Вряд ли. Военная разведка, я полагаю. Для них мир что кость в горле. Да и вообще, хватает тех, чья карьера кончится вместе с войной. Вот и стараются, — сказал он.

И они старались. Каждый такой эпизод ложился на стол его высокоблагородию лорду Сесилу, вот, мол, полюбуйтесь, с кем вы собрались заключать договор. Раз за разом нам приходилось оправдываться, и это резко снижало любые наши шансы. Тот, кто оправдывается, изначально выглядит неправым, и договариваться с ним не о чем.

Поэтому мы начали ловить.

Парни Коллинза, наша доморощенная контрразведка, впахивали как проклятые. Через неделю взяли троих «грабителей» с поличным, и это оказались бывшие полицейские из Королевской ирландской полиции, а у одного из них нашлись и деньги в упаковке, в какой возили жалованье армейским частям. Спускать на тормозах эту историю мы не стали, наоборот, созвали газетчиков со всего Дублина, и наших, и иностранных, и даже тех, кто работал на британские новости. Скандал получился что надо, а американские газеты как следует прожарили английскую власть, соревнуясь в острословии на первых полосах. Провокации с ограблениями как ножом отрезало.

Вот только провокациями они не ограничились. Ударили исподтишка, и не по договору, а по тем, чьи подписи должны под ним стоять.

За четыре дня до начала конференции, после воскресной мессы, на ступенях собора. Патрик Пирс вышел на крыльцо, без охраны, приветствуя народ, в церковь он предпочитал ходить один, чтобы мордовороты с маузерами не маячили рядом и не пугали народ. Зря, лучше бы пугали. Нервный молодой человек в потёртом пиджаке шагнул вперёд, вытащил из кармана револьвер и выстрелил почти в упор, крикнув напоследок что-то про предательство Республики.