Президент Вильсон, которому за утренним чаем подали сводки новостей, шёл на выборы под лозунгом «Он уберёг нас от войны». Через час послу США в Лондоне ушла срочная депеша с призывом воздержаться от любых обещаний, а кредитные переговоры с британским правительством забуксовали окончательно. Банкиры с Уолл-стрит не любили давать в долг тем, кого общественное мнение записало в злодеи. Особенно, когда нет большой уверенности, что злодей победит и рассчитается с долгами.

Антанта так и не дождалась парней из Висконсина. Джонни так и не взял винтовку.

Ирландия, Талламор

Об американских событиях я узнал из газет двухнедельной давности, которые раздобыл и привёз Коллинз. Читал, не скрывая собственного злорадства. История сделала ещё один резкий поворот, и США уже не сможет поучаствовать в дележе добычи после Компьенского мира. Значит, и «ревущих двадцатых» не будет.

— Понимаешь, да, что это значит? — улыбнулся я, откладывая в сторону «Нью-Йорк Таймс» с полной стенограммой речи Кеннеди.

— Янки не придут, — ответил Мик. — По крайней мере, сейчас.

— Точно. Англия осталась одна. Франция трещит по швам, фронт уже в предместьях Парижа, и никакие такси в этот раз не помогут. Россия… — я вздохнул, понимая, что отчасти и сам виноват. — Там позиционная война, ни туда, ни сюда, царь никак англичанам не поможет, сколько бы они не требовали наступать. Англия осталась одна против кайзера, а мы висим у неё на ноге, как маленькая злобная собачонка. Значит, она будет от нас избавляться, пусть даже ценой уступок. Спорим на шиллинг, что дипломат объявится до конца недели?

Шиллинг я проспорил. Первым явился немец.

Официальный представитель имперского министерства иностранных дел граф фон Ведерн приплыл на наш благословенный остров ночью, на рыбацком баркасе, тайком, чуть ли не в трюме, чем был страшно недоволен. Но его трудности меня не волновали, зато бумаги, которые он привёз в непромокаемом пакете, стоили всех пережитых лишений. Проект акта о признании независимости. «Германская империя признаёт Ирландскую республику в качестве суверенного и независимого государства…» Я перечитал эти строки трижды.

— Берлин ждёт от вас одного, — сухо пояснил фон Ведерн. — Подтверждения, что вы контролируете территорию, на которую претендуете. Пустая формальность, как вы понимаете. Капитан-лейтенант Канарис хорошо о вас отзывался в своих докладах.

— Передайте герру капитан-лейтенанту мою благодарность. Коньяк был превосходен, — сказал я. — А в Берлин передайте, что территорию мы контролируем почти всю. За исключением той, на которой сидят люди, которые скоро затребуют мирные переговоры.

Посланники из Дублинского замка явились в понедельник, и я молча отдал Коллинзу честно выигранный шиллинг.

Они прошли через линию постов, на автомобиле с белым флагом, Джон Диллон собственной персоной, а с ним — сухой джентльмен с породистым лошадиным лицом, полномочный представитель Его Величества, назвавшийся лордом Робертом Сесилом.

Британцы явились торговаться. Сами.

Симметрия выходила почти издевательская. Германский посланник пробирался к нам тайком, под покровом ночи, в мокрой рыбацкой робе, а британский катил в открытую, по хорошей дороге, под белым флагом, который раньше англичане предпочитали видеть с нашей стороны. Рассказал бы мне кто об этом весной, в Дублине, я бы рассмеялся тому в лицо.

Военный совет собрался тем же вечером, и началось то, что я терпеть не мог. Все понимали, что такой шанс — всего один, другого не будет, и все боялись запороть дело, не зная, с какой стороны теперь к нему подступиться.

Тень Оуэна Макнила висела над этим заседанием, пусть даже никто и не называл его имени. Трибунал прошёл, приговор был вынесен, но я настоял на том, чтобы казнь отложить до конца войны, чтобы не делать из него знамя для всех тех, кто колеблется. Живой и невредимый он безопаснее, чем мёртвый. Но осадочек всё равно остался у всех, и вопрос о том, кому доверить переговоры с британским посланником, теперь стоял особенно остро. Один предатель в Совете уже нашёлся. Никто не говорил это вслух, но мысль витала в воздухе.

— Мы решили. Поедешь ты, — заявил мне Кларк.

— Нет, — отрезал я.

— Это ещё почему? Ты ведёшь войну. Ты и закончишь, — сказал он.

— Во-первых, мне гораздо спокойнее живётся, когда я в тени. Моего лица никто не видел, и пусть так будет и впредь. Меньше будет охотников за пятью сотнями фунтов, — сказал я. — Во-вторых, ты что, хочешь, чтобы я набил этому негодяю морду и война затянулась ещё на семьсот лет? Ты меня знаешь, я набью.

Кларк усмехнулся.

— Плакаты о моём розыске до сих пор выходят без фотографии. Если переговоры сорвутся, пусть лучше с англичанами и дальше воюет призрак, — добавил я. — И ещё. Мир, подписанный солдатом — это капитуляция. Мир, подписанный политиками — уже больше напоминает дипломатию. Пусть едут те, кто уже ездил. У них есть опыт. А я, если потребуется, подскажу, что делать.

На том и порешили. А всю ночь перед первым заседанием я просидел с делегатами за столом, инструктируя их по каждой мелочи.

— Запомните, а лучше запишите. Они приехали не потому, что хотят мира. Они приехали, потому что хотят поскорее от нас отделаться, на время. Вернуться к этому вопросу, когда руки у них будут развязаны, — сказал я. — Время сейчас работает на нас, поэтому не бойтесь встать и уйти, если условия будут неприемлемыми, а они будут, как минимум, в первом раунде. Второе их предложение тоже будет дерьмом, но его можно хотя бы выслушать. Начиная с третьего уже можно работать.

— А если они предложат статус доминиона? — спросил Макдона.

— Обязательно предложат, — сказал я. — И самоуправление предложат, и свой парламент, но с присягой королю и генерал-губернатору. К чёрту доминион, однозначно, мы не торгуемся за ошейник и цепь подлиннее. Мы хотим снять его совсем. Ещё одно, остров не делится. Совсем. Ольстер наш, и точка. Если уступим хоть немного по Ольстеру, это будет мина, заложенная под фундаментом будущего государства.

— Они не согласятся, — заметил Коннолли.

— Естественно. Вот только когда они упрутся лбом, мистер Пирс элегантно достанет из папки проект признания от наших друзей из Берлина. Без лишних слов, молча. Готов поспорить, у лорда Сесила жопа вспотеет моментально.

Все рассмеялись. Хотел бы я увидеть лицо британского посланника в этот момент. Но не увижу. Слишком опасно мелькать на мероприятии такого масштаба.

— А вы, мистер Коннолли, в этот момент напомните про десятки тысяч рабочих-ирландцев, трудящихся в Ливерпуле, Глазго и Бирмингеме, — добавил я. — Там ведь уже были стачки и демонстрации в нашу поддержку?

— Были, — кивнул он.

— Вот и славно. Пусть боятся, — ухмыльнулся я.

— Хорошо, а мы что им предложим? За что торг пойдёт? — спросил Пирс, и я мысленно похлопал ему в ладоши, он наконец-то учится.

— Отличный вопрос, мистер Пирс. А что мы можем им предложить такого, что нужно им, но ничего не стоит для нас?

— Обещания? — предположил Пирс.

— Точно. Гарантии. Что в Корке не будет немецких подлодок, а в Белфасте — немецких пушек. Дадим слово, что их не будет, — сказал я. — Документально зафиксируем вечный нейтралитет Ирландии. Как там было на плакате, Джеймс? На Либерти-холле.

— Мы не служим ни кайзеру, ни королю, но Ирландии, — машинально ответил Коннолли.

— Точно. И на острове не будет ни британских, ни германских баз, — сказал я.

— Немцам это не понравится. За оружие и помощь счёт ещё предъявят, — хмуро заметил Макдона.

— Счёт оплачен. Британия увязла здесь, ослабла. Нейтральная Ирландия под боком у неё для кайзера ничуть не хуже союзной. А таскать каштаны из огня ради друзей из Берлина мы не подписывались, — сказал я. — У Республики нет и не должно быть хозяев. Мы дрались не для того, чтобы сменить одно ярмо на другое.

Переговоры длились десять дней, если отсчитывать от первого заседания. В Мейнуте, в колледже Святого Патрика, посередине между нашими и британскими позициями. Фактически в предместьях Дублина. И все десять дней я просидел в номере гостиницы напротив, за кисейной занавеской, наблюдая в окно, как утром делегаты заходят, а вечером выходят и расходятся.