— Роды были очень трудные, вы сами потеряли много крови, мы вас еле спасли, — продолжала она, но я уже не слышала. В голове звучал только этот приговор.

Шок сменился ледяной грустью, а затем — всепоглощающей болью, которая, казалось, разорвет меня изнутри. Слез не было, только тупое, ноющее ощущение потери, которое проникало в каждую клеточку моего существа. Я потеряла ребенка. Своего ребенка.

— Вы ещё очень молодая, — сказала врач и её голос стал как будто более напряженным, — вы сможете родить еще. Это еще не конец.

Она провела рукой по волосам, нервно переступая с ноги на ногу, и её улыбка стала натянутой, неестественной.

— Восстановитесь и всё наладится.

Её слова, призванные успокоить, лишь добавляли тревоги. Почему она так нервничает? Почему так быстро старается уйти? Я не могла думать, не могла собраться. Просто чувствовала, как из меня вырвали часть души, оставив зияющую пустоту.

То, что я увидела потом, было не то сном, не то видением из прошлого, которое казалось до странности реальным. Я словно парила над сценой, невидимая, но всевидящая. В родблоке, в тусклом свете дежурной лампы, две медсестры, Анна и Светлана, сидели за столиком, попивая остывший чай. Я видела их лица, их усталые, но добрые глаза, слышала их голоса так ясно, словно стояла рядом.

— Ну и денек, — тяжело вздохнула Аня, потирая виски. Она была постарше, с морщинками у глаз, выдающими бессонные ночи. — Ни одних спокойных родов сегодня. Как сговорились все, честное слово!

— Да, не говори, — отозвалась Света, помешивая сахар в кружке. Она была моложе, но не менее утомлена. — Но главное, что без потерь. Сама же знаешь, какая трудная смена не была, главное, чтобы все были живы и здоровы.

Они допили чай, доели печенье, поднялись, чтобы убрать посуду. Я наблюдала за их неспешными движениями, чувствуя необъяснимую тревогу, которая нарастала с каждым их шагом.

— Пойдем, проверим наших спящих малышей, — предложила Светлана, с легкой, почти материнской улыбкой, словно предвкушая умиротворяющую картину спящих крох. — Надо же убедиться, что всё в порядке.

Они вышли из небольшого помещения для персонала и направились в соседнюю комнату — палату для новорожденных, где в ряд стояли маленькие люльки. Я следовала за ними, невидимая тень, ощущая, как напряжение внутри меня сгущается. С каждым шагом к кроваткам нарастало предчувствие чего-то необратимого.

Они медленно шли вдоль ряда люлек, проверяя каждого малыша. Аня остановилась у кроватки, над которой висела бирка «Савельева». Ее взгляд задержался на пустом пространстве, где должен был лежать младенец.

— Сына Савельевой что, унесли кормить? — Аня повернулась к Свете, в ее голосе уже слышалась нотка недоумения.

«Сын! — воскликнула я про себя. — У меня родился сын!»

Света подошла ближе, тоже вглядываясь в пустую люльку. Ее улыбка мгновенно сползла с лица.

— Кто бы его унес? Мы же вместе сидели чай пили, — пробормотала она, ее брови сошлись на переносице.

Они посмотрели друг на друга и в их глазах вспыхнула паника. Они начали метаться по комнате, заглядывая под люльки, в шкафчики, даже под детские пеленки, словно ребенок мог спрятаться где-то там. Их движения становились все более хаотичными, а лица бледнели.

— Его нет! Его нигде нет! — выдохнула Светлана, ее голос дрожал.

— Этого не может быть! Он не мог просто… испариться! — Аня схватилась за голову.

Их охватил настоящий ужас. Они поняли, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Не сговариваясь, они бросились из палаты и, почти спотыкаясь, добежали до кабинета дежурного врача.

Они ввалились туда, задыхаясь, перебивая друг друга, пытаясь объяснить произошедшее.

— Галина Ивановна! Ребенок… Савельевой… Он исчез!

— Его нет в люльке! Мы всё обыскали!

Врач, пожилая женщина с проницательным взглядом, медленно подняла голову от бумаг. Ее лицо оставалось спокойным, но что-то в ее глазах, в том, как она поправила очки, заставило медсестер замолчать. Она внимательно выслушала их, не произнося ни слова.

А затем, с каким-то странным спокойствием, которое было совершенно неуместно в такой ситуации, она произнесла:

— Не переживайте. Я всё решу.

И с этими словами она встала и вышла из кабинета, оставив Анну и Светлану стоять в полном недоумении, переваривая эту странную, почти пугающую реакцию. Я видела их растерянные лица, слышала их тихие перешептывания, полные вопросов, на которые не было ответов.

И меня накрыло осознание: это был мой ребенок. Мой, которого объявили погибшим, чтобы скрыть его исчезновение. И врач знала об этом.

В тусклом свете настольной лампы одиноко стоящей рядом с одной из люлек не было видно, как один из всех сегодня родившихся малышей заворочался и медленно открыл глаза. И в них, вместо невинных глаз младенца, вспыхнули два вертикальных, золотистых драконьих зрачка.

А в следующее мгновение его тело окутали мерцающие нити и он исчез из люльки, словно его и не было там никогда.

— Он жив! — это был не просто крик, а вырвавшееся из глубины души, истерзанное, но полное надежды подтверждение.

Я резко открыла глаза и села на кровати. Мой сын — жив.

Двенадцать лет назад

Заведующая родильным отделением номер три Галина Ивановна Ярош, чье спокойствие сейчас казалось неестественным, вернулась в свой кабинет, плотно притворив за собой дверь. За ее спиной остались растерянные медсестры, страдающая от внутренней боли потери роженица Даша Савельева и тишина родильного отделения, в которое она больше никогда не вернется.

А впереди… даже думать не хотелось, что ждало ее впереди.

Она пересекла комнату, направляясь к напольному зеркалу, стоявшему в углу кабинета.

В тусклом свете лампы ее отражение казалось обычным: усталая женщина средних лет в белом халате. Но стоило ей прикоснуться к холодной поверхности, как стекло замерцало, словно вода, искажая и вытягивая изображение.

— Прости меня, Даша! — прошептала Галина Ивановна и шагнула вперед, исчезая в глубине отражения.

С другой стороны, на мраморный пол огромного, но мрачного зала замка Итана Хорта, ступила уже не она.

Это была высокая, стройная женщина с копной темно-рыжих волос, заплетенных в сложную косу и пронзительными, цвета осенней листвы, глазами.

На ее шее висели костяные бусы, а белый халат сменился на темное платье из грубой ткани, украшенное вышивкой, напоминающей древние символы. Женщина склонила голову в поклоне, даже не подняв взгляда на восседающего на троне мужчину.

Итан Хорт, могущественный и безжалостный темный дракон, чьи глаза цвета расплавленного золота едва заметно светились в полумраке, лениво откинулся на спинку трона. Его тонкие губы изогнулись в кривой усмешке.

— Ты прекрасно справилась, Ядви, — пророкотал он голосом, в котором слышались стальные нотки. — Как и ожидалось. Ты всегда была более исполнительная, чем Лора.

Женщина молчала, ее взгляд был прикован к полу, но каждая ее клеточка ощущала его высокомерную жестокость. Упоминание имени сестры царапнуло ее сердце виной и грустью, но она уже давно научилась скрывать свои истинные эмоции, поэтому лишь больно прикусила губу, чтобы не высказать этому подонку все, что она о нем думала. Сейчас были вещи поважнее ее самовыражения.

Дракон встал с трона и направился к ней обманчиво расслабленной походкой.

— Ты прекрасно знаешь свое место, Ядвига, — продолжил Хорт, указательным пальцем руки поднимая за подбородок лицо женщины. Его тон стал чуть более угрожающим и не сулил ничего хорошего. — И знаешь, какова будет цена, если ты посмеешь ослушаться меня.

На долю секунды она засмотрелась в его, когда-то так любимые ею, глаза и тут же поплатилась за это.

Его рука взметнулась в воздухе и прежде чем Ядвига успела среагировать, звонкая пощечина опалила ее щеку. Голова резко дернулась в сторону, но она даже не вскрикнула, лишь сильнее сжала губы.