Я мотался по всей стране, не для того, чтобы агитировать за какую-либо партию, а для того, чтобы контролировать работу участков и комиссий. Чтобы подсчёт был честным и прозрачным, чтобы никто не подсунул лишнюю пачку бюллетеней и не поджёг случайно ящик с уже посчитанными голосами. Нужно было с самого начала организовать всё правильно, чтобы все будущие голосования проходили по этому образцу. Заложить для молодой Республики прочный фундамент.

Победил Пирс. Вполне ожидаемо, его популярность в народе после победы и ещё больше — после неудачного покушения превосходила всех остальных на порядок. Его партия, умеренные националисты, большей частью перешедшие из «Шинн Фейн», набрали больше половины всех голосов, и он остался президентом Республики, теперь законно избранным, а не самопровозглашённым. Народ сделал свой выбор.

Второе место взял Коннолли со своими рабочими и социалистами, заметно меньше, но тоже прилично, вторая сила в парламенте, крепкая оппозиция. И не та оппозиция, что стреляет из-под свернутых газет и через карман, а та, что обличает с трибуны и не даёт протащить нечестные законы.

Третье место взяли остатки «Шинн Фейн» Артура Гриффита, который в восстании не участвовал и отсиживался где-то в глуши, а после того, как боевые действия прекратились, выскочил, как чёрт из табакерки, яростно критикуя всё, что мы делали. За ними следом шли уже все прочие партии вроде ольстерских юнионистов, социал-демократов, либеральных демократов и тому подобные. Даже от «Союза женщин» в парламент вошли две представительницы. А я не удержался и основал шуточную «партию любителей пива», только для того, чтобы меня перестали зазывать в свои партии, особенно Коннолли.

Он пришёл ко мне после оглашения результатов, мрачный, с тростью в руке.

— Народ выбрал не меня, — хмуро произнёс он.

— Ошибаешься, — сказал я. — Почти все рабочие, кого я знаю, голосовали за социалистов. Только ты забыл, что народ это не только рабочие. Демократия так и работает, нельзя опираться на один только пролетариат, иначе это будет диктатура.

Он хмыкнул и подёргал себя за усы.

— Вступай ко мне в партию, — в очередной раз предложил он. — К следующим выборам мы…

— Я тебе уже отвечал, Джеймс, и отвечу снова, нет, — перебил я. — А к следующим выборам твои социалисты покажут себя и наберут ещё больше. Если будете работать на благо всей Ирландии, а не только рабочего класса. У тебя есть трибуна, есть голоса, есть все шансы, нужно только работать. Это и называется республика.

Коннолли подумал, хмыкнул и крепко пожал мне руку. Раскол, который так и остался расколом, уже не перерастёт в Гражданскую войну, а останется цивилизованной политической борьбой. На словах, а не на штыках. Уже только ради этого стоило затевать выборы.

Остальные разобрали министерские портфели. Том Кларк, отсидевший пятнадцать лет по британским тюрьмам, стал хранителем Большой печати, должность скорее символическая, синекура, обозначающая преемственность традиций борьбы за независимость. Том Макдона занял пост министра просвещения, блистательная карьера для бывшего учителя. Кейсмент возглавил МИД, другие кандидатуры даже не рассматривались, Коннолли, при всей своей оппозиционности, занял место министра труда. О’Рахилли забрал министерство финансов. Майкл Коллинз занялся тем, что у него получалось лучше всего, внутренними делами и контрразведкой. Каждому нашлось занятие по душе.

А потом дошло и до меня.

Президент вызвал меня к себе, уже под вечер, и это означало, что разговор планировался долгим. Он сидел в рабочем кабинете, в бывшей резиденции вице-короля в Феникс-парке, и долго мялся, прежде чем перейти к делу.

— Майкл… — сказал он наконец. — Я снова предлагаю вам официальную должность. Какой это уже раз, третий? Бог любит троицу, и вы эту должность заслужили сполна. Я хочу, чтобы вы возглавили министерство обороны. Армия и так слушается только вас, так что давайте просто узаконим сложившийся порядок.

— Нет, — ответил я.

Он вздохнул и запустил пятерню в волосы, среди которых начала поблескивать седина. Кажется, он ждал как раз такого ответа.

— Почему? — спросил он. — Республика ни с кем больше не воюет, но армия никуда не делась. С вашим опытом… Мне нужен человек, способный навести в ней порядок. Уйти от революционной анархии.

— Вот именно. Республика больше не воюет, и вряд ли станет воевать, — сказал я. — Командиры не нужны, нужны администраторы, да и министерская должность, маршальский жезл… Это работа интенданта, снабженца, а не генерала. Да и министр… Он у всех на виду, а я привык держаться в тени, мистер Пирс.

Ответ его не убедил.

— Я не хочу, чтобы мои портреты висели на стенах и печатались в учебниках. На таких людей точат ножи все, кто мечтает занять их место, министров преследуют скандалы и интриги. Я предпочитаю работу, которую не видно, — сказал я. — Знаете, есть такая должность… Секретарь. Тот, кто ведёт протоколы, готовит заседания, подбирает людей, согласует бумаги. Скучная и незаметная работа. Дайте мне её.

Пирс посмотрел на меня с искренним недоумением.

— После всего, что было? Секретарь? Тот, кто выиграл войну, хочет перекладывать бумажки? — фыркнул он.

— Именно, — ответил я. — Учредите пост, скажем, генерального секретаря правительства, или центрального комитета, называйте как хотите. Чтобы я следил за порядком в бумагах, за кадрами, за тем, чтобы решения исполнялись. Никакой официальной власти, никакого блеска. Скромный технический работник.

Пирс пожал плечами, но, как мне показалось, с облегчением. Ему приятно было узнать, что у меня нет амбиций сместить его с места лидера, в отличие, например, от Коннолли.

— Как вам будет угодно, Майкл, — сказал он. — По-моему, вы зарываете талант в землю, но если вам так спокойнее, то пусть будет секретарь. Только… Это так… Незначительно.

— Вот именно, Патрик. Незначительно, — улыбнулся я.

Он так и не понял, и слава Богу. А я слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто берёт себе незначительную, скромную должность технического работника, того, кто решает, какую бумагу подписать, какую подать первой, кого куда назначить, кто будет на следующем заседании, а кого тихо вычеркнуть. Я знал это по учебникам, которые никогда уже не будут написаны, но всё равно помнил человека, который начинал ровно с этого же самого, а закончил, держа в стальном кулаке половину земного шара.

Я не собирался держать в кулаке полмира, я собирался просто немного присмотреть за молодой республикой, чтобы её не растащили и не предали те самые поэты и идеалисты, которые складно говорят, но которым бы я не доверил и кулёк семечек. Кто-то должен держать руку на пульсе, тихо, из-за кулис, без портретов в газетах и на стенах. И я обещал себе, что этот инструмент в моих руках не превратится в то, во что он превратился там.

Министерство обороны же, от которого я отказался, досталось Имону Де Валере, неплохо показавшему себя в боях за Дублин, да и в партизанской войне тоже. Упрямый, жёсткий, он жаждал власти на виду, официальной и признанной, как раз того, чего избегал я. Пусть лучше он станет лицом этой армии, а я постою в тени. В тени больше места, чем на вершине славы, дышится легче и работается лучше.

С Эбигейл О’Ши всё вышло немного иначе, чем я представлял.

Я нашёл её в Либерти-холле, восстановленном после обстрела, в редакции, с печатной машинкой и толстой пачкой писем.

— Мистер Джордан? — она изящно изогнула бровь. — Или, простите, Джексон? Или всё-таки ко мне заглянул Майкл О’Хара?

— Собственной персоной, — улыбнулся я.

Всю дорогу, пока я шёл до Либерти-холла, я подбирал слова, а теперь они все вылетели из головы, как испуганные воробьи. Так что я брякнул прямо то, что вертелось на языке.

— Эбби, помнишь, после боя на Дорсет-стрит… Я сказал тебе, что после победы на тебе женюсь? — произнёс я.

— Я тогда влепила тебе пощёчину, — сказала она, и взгляд её стал очень-очень внимательным. — Я решила, что ты просто молол чушь.