У Дороти и Лейлы состоялась напряженная онлайн-конференция с еще как минимум шестью людьми, затянувшаяся глубоко за полночь, в ходе которой они составили следующее заявление, где каждое слово стоило кровавого пота. Но читая его, невозможно понять, сколько сил и времени на него ушло.

«Мысленно я пребываю с семьей и близкими моей соседки Вивиан Дэвис, которая, как и многие в наши дни, пыталась обрести смысл в окружавшей ее действительности. Поскольку расследование скоропостижной кончины миссис Дэвис все еще продолжается, других комментариев у меня пока что нет».

Это заявление отправили в маленькую консервативную газету, выходящую в штате Миннесота. Во время кампании ее редактор опубликовал заметку, оказавшую большое влияние на общественность. Благодаря ей Дороти смогла выиграть выборы в этом штате – с минимальным отрывом. Поэтому стоило выложить это заявление на сайте газеты, как оно разлетелось по всей стране в считанные минуты.

Пока все это происходило, меня не просили уйти, но если бы и попросили, я бы настояла на том, чтобы остаться – под предлогом, что это необходимо для работы над книгой. Но по правде я не собиралась выпускать изо рта чудом упавший туда ароматный кусок загадочного преступления, который раньше всегда доставался кому-то другому. Я наотрез отказывалась упустить шанс поучаствовать в происходящем и собиралась по полной использовать свой талант закручивать сюжет и свою любовь к писательскому делу.

Меня нельзя было бы сдвинуть с места даже бульдозером.

На следующее утро – уже наступил понедельник – с ранними пташками к нам заявилась полиция.

Мы с Дороти встали еще раньше и, сидя на диване, обсуждали сюжетную линию книги, так что врасплох нас не застали. Когда я чуть позже спустилась к завтраку, Дороти сидела на угловом диванчике рядом с двумя типами в костюмах: жемчужно-сером, двубортном и помятом, сшитом на заказ, темно-синем, с видневшимися из-под края брюк носками в бело-розовый ромбик. Мужчина в жемчужно-сером – старший юрист – принадлежал к обширной когорте официальных представителей Дороти, седовласых, в бифокальных очках, частенько занимающих ведущие посты в разных администрациях. Тот, что в темно-синем, помладше, энергичный и даровитый, работал в пиар-команде Дороти, и хотя он не жевал жвачку (на часах было всего семь утра), по его виду можно было предположить, что делает он это постоянно.

Дороти сама сегодня надела костюм – один из своих фирменных брючных костюмов цвета бледной лаванды, отделанный по лацканам и боковым швам брюк белым шнуром. Ее волосы были выпрямлены, уложены и залачены в модный объемный маллет, которым она щеголяла многие годы. Впервые я видела ее в образе «Дороти Гибсон», и пока мы сидели на диване, я поняла, что с трудом могу сосредоточиться на работе. Да, мы уточняли до мельчайших подробностей хронологию ее пребывания на посту сенатора – не самое увлекательное занятие, но знаете, у кого не возникло проблем с концентрацией? У женщины в брючном костюме, которая устремила цепкий взгляд на юриста и специалиста по связям с общественностью, вошедших в комнату.

– Они здесь?

Мужчины кивнули.

– Хорошо. – Дороти отложила ноутбук и разгладила брюки. – Давайте побыстрее с этим покончим.

Сакобаго – это деревушка, входящая в состав городского поселения Хай-Касл, именно поэтому на левой стороне ветровки детектива-сержанта Дэниэла Брукса, напротив сердца, красовалась эмблема ПУХК[561]. Детектив был определенно моложе меня на несколько лет, полный мальчишеской неуемной энергии, что я нашла очаровательным, хотя выглядел он неважно – кожа на лице сальная, очки старомодные. Как ни странно для сотрудника полиции, он носил пышную хипстерскую бороду, модную нынче у мужчин (клянусь, когда потомки будут изучать наши современные тенденции касательно мужской растительности на лице, они найдут их столь же смехотворными, как викторианские бакенбарды). Еще он был коротышкой – со своими ста шестьюдесятью семью сантиметрами роста я возвышалась над ним на добрых пять сантиметров.

На мой взгляд, низкорослые мужчины делятся на две категории:

1) тех, кто недоволен своим ростом и поэтому ведет себя отвратительно,

2) тех, кто еще в юности перестал зацикливаться на своей физической особенности и превратился в самых приятных и образованных мужчин среди всех мне известных.

Судя по тому, как сердечно детектив Брукс пожал мне руку и поинтересовался, в каком году был выпущен стоящий в гостиной рояль (если вам интересно – в 1937-м), у него были все шансы попасть во вторую категорию.

Жаль, не могу сказать того же о старшем следователе Локусте.

Из того, что мне удалось узнать, полиция штата Мэн нечасто занималась расследованием убийств, но нынешняя администрация решила, что городскому поселению Хай-Касл понадобится помощь в данном деле, и поэтому сюда из Южного отдела расследований тяжких преступлений прислали Стивена Локуста. В отличие от Брукса он был чисто выбрит, его волосы песочного развевались, причем спереди они отступали по прямой линии, отчего его массивный лоб был заметен еще сильнее. Нельзя сказать, что он отличался поразительным ростом, но, учитывая суровый вид и разницу в росте между ним и напарником, он наслаждался тем, что смотрел на окружающих свысока – если старший следователь Локуст был вообще способен чем-то наслаждаться.

Моя преподавательница на третьем курсе миссис Карни говаривала, что худшее наказание для человека с дурным характером – это то, что ему с собой всю жизнь жить, и эта присказка, на мой взгляд, как нельзя лучше подходила следователю Локусту. Он постоянно находился в крайней степени раздражения, и когда я представляю его, первым в памяти всплывает его похожий на клюв нос. Клянусь, этот шнобель мог бы выступать в шекспировском театре, настолько он был выразительным. Он ни минуты не оставался в покое – или морщился от отвращения, или раздувал ноздри от возмущения, или нетерпеливо подрагивал. Его возможности, как какого-нибудь суперприбора из «магазина на диване», казались бесконечными.

Этим утром одна его ноздря была слегка раздута, предвещая грядущий приступ ворчания. Одет он был в безыскусный, купленный в магазине костюм, и я сразу поняла, что он из тех мужчин, которые даже под страхом смерти не наденут шорты (а вот детектив Брукс, вероятно, придя домой, скидывал свою форму цвета хаки и, прыгая на месте, надевал яркую пару).

Лейла представила собравшихся; учитывая юриста и специалиста по связям, нас в библиотеке оказалось семеро, настоящая толпа. Полицейские сидели на изящных стульях, которые успешно вписались бы в постановку Джейн Остин, а напротив них, на пухлом диване, расположились Дороти (по центру), юрист и специалист по связям (по бокам от нее), а также я и Лейла (по краям). Кто-то, возможно, счел бы эту двойную линию безопасности угрожающей или, по крайней мере, обескураживающей – но только не следователь Локуст.

Он поднял повыше свой телефон.

– Полагаю, никто не возражает, если я буду вести запись? Это сильно облегчит нам жизнь.

– Вообще-то… – Специалист по связям почесал щеку, будто извинялся. – Мы, типа, возражаем, простите.

Ноздри Локуста раздулись до своего великолепного максимума.

– Да все в порядке, я все равно всегда делаю заметки. – Детектив Брукс вынул из кармана ветровки блокнот и снял колпачок с ручки. – Это хорошее подспорье, когда ведешь дело.

Локуст наградил его гневным взглядом, бросил «ладно» и повернулся к Дороти:

– Как вы себя чувствуете сегодня, миссис Гибсон?

– Хорошо, – ответила она. – А вы?

– Честно говоря, не особо. Я в замешательстве. А я не люблю находиться в замешательстве.

Воцарилась пауза. Я увидела, как детектив Брукс приподнял брови, не отрывая взгляда от блокнота, в котором он пока что не написал ни единого слова.

– А причина моего замешательства заключается в следующем: днем субботы вы беседовали с тремя разными чиновниками и просили как можно быстрее провести токсикологическую экспертизу Вивиан Дэвис. Я бы сказал – умоляли. Один из чиновников так и выразился – «она меня умоляла», миссис Гибсон. И хотя обычно на токсикологические отчеты уходит как минимум несколько недель, и хотя десятки других экспертиз ждали своей законной очереди, поскольку вы высказали просьбу, люди вам уступили. И вот теперь, когда ваше пожелание выполнено…. – Он широко развел руки, универсальным жестом изображая взорвавшуюся бомбу.