Наконец, он нарушил молчание. Его не звучавший столетиями голос был грубым, скрипучим, тихим от слабости, но при этом невероятно твердым. В нём не было ни тени неуверенности.

— Кто ты? — спросил он. Каждое слово было отчеканено, как стальной клинок. — И что ты здесь делаешь?

— Меня зовут Макс. — начал я, стараясь придать голосу спокойствие. — А что я здесь делаю… ну, как бы это сказать…

— Мне плевать на твое имя! — резко, почти яростно перебил он. Его глаза сузились. — Я спрашиваю, кто ты и как, черт возьми, пробрался в мое хранилище?

В его голосе звучало не столько злость, сколько глубочайшее возмущение, словно у ученого, чьи фундаментальные законы мироздания внезапно дали сбой.

Я почувствовал, как внутри закипало ответное раздражение. Я только что потратил уйму сил, чтобы вытащить его с того света, а в ответ — допрос с пристрастием.

— Может, для начала стоит сказать «спасибо»? — парировал я, поднимаясь с пола. Мне не нравилось сидеть у него под ногами. — Судя по энергетическому запасу твоей капсулы, тебе оставалось недолго. Очень недолго.

Он фыркнул. Звук был сухим и презрительным.

— Не неси чушь! Я лично конструировал «Вечного Стража». Он не мог дать сбой, расчеты были безупречны. Ты либо лжешь, либо совершенно не разбираешься в артефактах такого уровня.

Это было последней каплей. Усталость, стресс, острое чувство предательства — всё это выплеснулось наружу в едкой реплике.

— Ага, безупречны. — я кивнул в сторону открытой капсулы. — Прямо как и твоя скромность. Если ты такой гений-создатель, подойди сам и взгляни на свое «безупречное» творение. Посмотри на цифры, на описание. Узнай, что там было до моего прихода.

Его лицо исказила вспышка чистой ярости. Казалось, он готов был броситься на меня, но что-то — то ли остаток здравого смысла, то ли банальная слабость — удержало его. Он тяжело дышал.

— Сиди. И не двигайся. — проскрежетал он сквозь зубы. — Попробуешь что-то выкинуть — умрёшь раньше, чем поймёшь, от чего.

Он развернулся и, пошатываясь, словно его ноги ещё не привыкли к весу тела, направился к капсуле. Я остался на месте, как и было приказано. Не из страха, а из чистого любопытства. Да и драться с ним в моём состоянии было бы верхом глупости.

Я видел, как он подошёл к своему «Вечному Стражу». Наклонившись, коснулся края корпуса, пальцы его скользили по поверхности, будто выискивая невидимые кнопки. Затем он замер, уставившись в пустоту перед собой. Очевидно, читая системное описание, его спина напряглась.

А потом началось.

Сначала из него вырвался тихий, сдавленный поток отборнейших ругательств, таких, каких я не слышал даже от самых матерых дозорных. Они клубились низким, кипящим шёпотом, переплетаясь с непонятными мне техническими терминами: «деградация матрицы», «несанкционированный дренаж», «погрешность квантового синхронизатора»… Чем дальше, тем яростнее разгоралась его тирада. Он пинал капсулу слабой, неуверенной ногой, бил по ней кулаком, хватался за голову.

«Убедился», — с мрачным удовлетворением подумал я.

Через несколько минут он оборвал свою брань на полуслове, резко выпрямился и повернулся ко мне. Лицо его было бледным, но теперь ярость в глазах сменилась чем-то иным — острым, колючим смущением, смешанным с той же всепоглощающей усталостью.

Он подошел ко мне и остановился напротив. Его взгляд, наконец, перестал скользить сквозь меня, устремившись прямо в глаза.

— Ты был прав. — бросил он отрывисто. Голос всё ещё звучал грубо, но теперь в нём пробивалась едва уловимая нотка… чего-то почти человеческого. — Я не учёл долгосрочный паразитный резонанс фонового системного поля. Именно он и вызвал микроутечку. За сотни лет она накопилась. Мне оставались… считанные годы.

Он сделал паузу, сглотнул.

— Я благодарен тебе за спасение.

Это уже было хоть что-то. Я кивнул, приняв благодарность как данность.

— Но, — он поднял палец, и его взгляд снова заострился, — это не отменяет главного вопроса. Как ты сюда попал? Вход в Хранилище открывается только для… да только для меня! И если ты сумел взломать защиту Системы на таком уровне… — он окинул меня оценивающим взглядом, в котором читалось явное недоумение: «…то выглядишь как-то жалко для такого взломщика». — … то не прикидывайся побитой собакой. Говори прямо, что тебе от меня нужно?

Он снова разозлился. Или это просто его естественное состояние? Вечно неудовлетворенный гений, вырванный из плена своих расчетов? В любом случае, злить его дальше было не в моих интересах.

Я глубоко вздохнул, понимая, что пришло время раскрыть все карты.

— Я ничего не взламывал. — сказал я как можно спокойнее. — Хранилище… просто открылось, когда я захотел войти.

Он замер, его брови поползли вверх. «Просто открылось» — эта фраза, очевидно, звучала для него так же абсурдно, как если бы я заявил, что солнце встает на западе.

— Ты… — начал он, запнувшись, словно пытаясь подобрать слова, достаточно весомые, чтобы выразить всю глубину его недоверия. — Что с тобой вообще происходит? Хранилище не «просто открывается»! Оно сканирует сущностный код, проверяет соответствие архетипу, сверяет с базой…

— Я знаю, — перебил я его. Этот фарс пора было заканчивать. — Слушай, тут такое дело… Оно открылось, потому что я…

Я сосредоточился, и над моей головой вспыхнул титул. Знакомые четкие и яркие слова засияли в воздухе: «Первый Игрок двух миров».

— … потому что я Первый Игрок.

Закончив фразу, я встретился взглядом с его потрясёнными глазами.

Он не дёрнулся, не вскрикнул, не сделал ни одного движения, просто застыл, будто время вокруг него остановилось. Его широко распахнутые глаза были прикованы к светящимся буквам, в них бушевала буря: неверие, шок, расчёты, которые мгновенно перекраивались и гора вопросов.

Его губы дрогнули. Очень медленно он перевёл взгляд с титула на моё лицо и спросил. Голос его был тихим, наполненным почти детским, искренним недоумением.

— А что, так можно было⁈

Я развел руками, не зная, что ответить. Вопрос остался открытым — абсурдным, но искренним, полным почти детского недоумения. В его голосе не было ни злости, ни подозрения, лишь чистое изумление учёного, столкнувшегося с нарушением всех известных законов.

Неловкое молчание затянулось. Мы смотрели друг на друга: я — вымазанный пылью и кровью; он — бледный, изможденный, в простой робе, но с взглядом, способным разобрать меня на атомы.

Наконец, Первый Игрок сглотнул. Его глаза, еще секунду назад полные шока, стали острыми, сосредоточенными.

— Как? — спросил он тихо, но твердо. Один слог, вместивший тысячу вопросов. — Как это случилось? Как Система… допустила подобное?

Врать не было ни смысла, ни желания. Всё, что накопилось во мне за последние месяцы, бурлило, требуя выхода. А этот человек… казалось, он единственный в Эйвеле, кто мог меня по-настоящему понять.

Я глубоко вздохнул и начал с самого начала. С того момента, как я, обычный офисный работник с Земли, очнулся на бескрайнем поле. В теле пятнадцатилетнего Макса, с потёртым топором в руках и интерфейсом Системы перед глазами. Я рассказал о своём первоначальном ужасе, о старике Орне, о первых, неуверенных шагах в этом жестоком и непонятном мире. О Системе и её Путях, о враждебном, ненавидящем всё живое Лесе, который неумолимо полз на города. О первой битве, о Мимио, о создании амулетов.

Я поведал о суровых тренировках под началом Горста и мудрых наставлениях Орна. О смертельной ловушке Инициации, которая стала могилой для большинства смельчаков. Вспомнил встречу с Элианом и Найрой, диверсантами из Высшего Мира Аэтриум. Голос мой дрогнул, когда речь зашла о Вальтере, моем дяде, магистре Империи. И о той адской Инициации в сердце Леса, после которой статуи Топора по всему миру возвестили о моем появлении.

Рассказал о получении уникального класса «Системный Творец» и титула Первого Игрока. О возвращении разбитого «Когтя» и появлении «Шепчущего». О последней, отчаянной обороне родного города, предательстве Вальтера и бегстве через корневую сеть мира в Пристанище Творцов.